– Да какая она тебе бабушка! Она тебе не родная, зачем ты ее так называешь? – смерив Лэй Жун взглядом, сказал высокий мальчишка из одного с ней двора. – Проще говоря, она впустую тратит на тебя деньги!

Лэй Жун со злостью оторвала пластыри, кусочек за кусочком. Было больно, как в тот раз, когда прокалывали уши… В тот день после уроков она до глубокой ночи просидела с одноклассниками в игровом зале и вернулась домой уже под утро. Вошла в дверь, и обычно ленивый, расслабленный и спокойный дедушка буквально бросился к ней:

– Где ты была всю ночь? Бабушка с ума сошла от тревоги, повсюду тебя искала, ты понимаешь или нет?

– Играла, что вы так разнервничались… – пробормотала Лэй Жун.

– Это не означает, что не нужно приходить домой! – в крайнем раздражении воскликнул дедушка, потом вдруг что-то заметил: – А куда делись бобы с твоих ушей? Почему я их не вижу?

– Оторвала, – холодно ответила Лэй Жун.

– Зачем оторвала? Это же чтобы вылечить глаза!

– Вылечить глаза? Почему тогда не сделать операцию или не купить лечебный прибор? – с ее губ сорвались слова одноклассника. – Чтобы денег сэкономить? Для себя?

Дедушка остолбенел, потом сердито произнес:

– Да что ты за ребенок такой, что ты себе позволяешь? Разве мы с твоей бабушкой хоть когда-нибудь обращались с тобой плохо?

В душе Лэй Жун растерялась, она знала, что если весь мир кругом был враждебен к ней, то от бабушки и дедушки она всегда видела только добро. Но нрав подростка словно лошадь, закусившая удила: если уж пошла вскачь, то ни за что не остановится даже перед пропастью. Лэй Жун заорала:

– Никогда не обращались со мной плохо? Конечно, я ведь никогда вас ни о чем не просила! С самого детства я была тихим, послушным ребенком, паинькой, а вы мною помыкали, ведь все равно я вам не родная…

Не успела она договорить, как заметила бабушку, стоящую в дверях. Она не знала, как давно бабушка здесь, но по ее взгляду поняла, что та все слышала.

Возможно, именно в тот момент Лэй Жун заметила, что та миленькая булочка из детства уже покрылась в печи времени засохшей растрескавшейся коркой, прорезанной многочисленными морщинами, и поэтому имела крайне изможденный и печальный вид. Она уже настолько лишилась сил, что, услышав несправедливые упреки в свой адрес, не рассердилась, не обиделась, а просто съежилась и отступила, как всегда отступает старость перед кипучей энергией юности, трусливо пятясь, словно бы прося прощения. Лэй Жун было невыносимо это видеть, и она опрометью выскочила за дверь.

Три дня спустя Хуянь Юнь нашел сбежавшую Лэй Жун и привел ее обратно в дом. Только переступив порог, Лэй Жун увидела, что в доме полно родни и все толпятся вокруг сидящих в центре комнаты незнакомых мужчины и женщины и о чем-то оживленно толкуют.

В темном помещении ничьих лиц было не разглядеть.

– Жун Жун, это твои папа и мама, приехали, чтобы увезти тебя в Сучжоу, – объяснил ей дедушка. – Вещи уже собраны, готовься к отъезду, поезд не будет дожидаться.

В душе Лэй Жун поднялось странное чувство: будто она была растением, которое резко вырвали из земли и дочиста отряхнули с корней остатки почвы. Эти двое – папа и мама, – как рассказывали родственники, уже приезжали несколько раз, когда она была совсем маленькой и когда училась в начальной школе, чтобы повидаться с ней, но она совсем ничего об этом не помнила. Неужели ее семья, с которой у нее не было общей крови, от нее избавляется? Лэй Жун вцепилась в руку Хуянь Юня и тихо спросила:

– А где бабушка? Я хочу увидеть бабушку…

Хуянь Юнь помотал головой:

– Я не знаю…

В этот момент мама подошла к ней и сказала:

– Нам пора идти.