У Лэй Жун не было времени что-то объяснять, поэтому она вышла из машины, достала из сумки светло-бежевый шарф и обмотала вокруг головы так, что осталась видна только половина лица, и остановила другую машину.

– В первую городскую больницу, пожалуйста, и, если можно, побыстрее, у меня срочное дело!

Такси тронулось с места. Ее не высадили и не обругали, пожалуй, этого достаточно.

Как только Лэй Жун села в машину, страшная усталость пулей пронзила ее тело. Она смотрела в окно на постепенно растворявшийся в сумраке город и вспоминала разговор с Хуянь Юнем. Сначала она думала рассказать ему о свалившихся на нее проблемах, хотела попросить его помочь ей найти выход из сложившейся ситуации, но, не произнеся и пары фраз, она почувствовала, какой уставший у него голос, – будто у него возникли трудности намного серьезнее. Лэй Жун спросила:

– Ты как? У тебя что-то случилось?

– М-м-м. – Хуянь Юнь немного помедлил и с горечью произнес: – Бабушка сильно заболела…

– Что? – У Лэй Жун потемнело в глазах, она несколько раз глубоко вдохнула. – Почему ты не сказал мне раньше?

– Тебе и так тяжело, не хотел тебя беспокоить.

Только сейчас Лэй Жун поняла, что она ошибалась, все эти несколько дней в душе обвиняя Хуянь Юня в том, что он думает только о своих проблемах:

– Ты в больнице? Я сейчас приеду!

…толпы людей, потоки машин, все сливалось воедино и утрачивало четкие контуры, а воспоминания, напротив, проявлялись в памяти с удивительной ясностью, будто бы омытые струями дождя…

* * *

«Скрип-скрип», – большая ложка из нержавеющей стали скребла по поверхности очищенного от кожицы яблока и тихонько подносила ко рту получившееся пюре.

Стоило проглотить ее содержимое, и свежий аромат растекался от кончика языка до самой глотки.

– Погляди, какая молодец, Жун Жун. – Перед глазами возникло доброе, круглое, как румяная булочка, лицо, ласково улыбающееся, щурящее глаза: – Давай-ка еще ложечку!

Это бабушка. Бабушка, которая не была ей родней по крови, но заботилась о ней все ее детские годы. Лэй Жун с малолетства не знала своих родителей, даже не думала, что у каждого человека должны быть папа и мама. Она знала только бабушку и страшненького младшего брата Хуянь Юня, который часто отбирал у нее еду. Сейчас он как раз забрался на колени к бабушке и во все глаза следил за тем, как та отдает очередную ложку яблочного пюре его старшей сестре.

Пятилетняя Лэй Жун уже знала историю о Кун Луне, который уступал самые большие груши своим братьям, и считала, что теперь очередь Хуянь Юня, поэтому помотала головой, но бабушка все равно запихала ей в рот яблочное пюре:

– Надо лучше кушать, чтобы не болеть.

– А-а-а, – разразился громким плачем Хуянь Юнь, слезы вперемешку с соплями потекли по его лицу.

– А ты что опять расплакался? – ласково спросила бабушка. Глядя, как от растерянности приподнялись кончики ее редких бровей, Лэй Жун была готова рассмеяться.

– Дай и Ху Ху ложечку, – попросил дедушка, сидевший на плетеном стуле у двери, отхлебнув пива и отправив в рот щепоть лущеного арахиса.

Бабушкина квартира располагалась на первом этаже очень старого дома, перед дверью росла огромная софора, заслоняющая своей кроной, раскинувшейся до середины улицы, и небо, и солнце. Это древнее дерево напоминало старика, который, согнувшись, рассказывает детям сказки. Дедушка целыми днями сидел под деревом и слушал радиоприемник, из которого раз за разом доносились голоса Хоу Баолиня[80], рассказывающего знаменитый монолог «Торговец лоскутом», и Ма Ляньляна[81], исполняющего «Маневр пустого города», но дедушка, прищурив глаза и покачивая головой, сидел с таким видом, будто готов был слушать их вечно, и ему ничуть не надоест.