* * * 

– Алёша, Алёшенька – возвращайся же! Скорее!..

– Что, уже?! – вскочил он, еще ничего не видя. – Я же просил не тревожить меня подольше! Оставьте меня, оставьте!

– Алеша. – Ольга схватила его за руку и приблизила к нему лицо. – Алеша, на нас напали…

– Что?! – теперь Алеша услышал с улицы какие–то крики, и подбежав к окну, увидел разбойников – они, сжимая в руках факелы и мечи, бежали к стенам.

Один из разбойников надрывался так громко, что его, наверное, слышали и осаждавшие:

– Быстрее на стены! Это Дубградский воевода пришел со своим войском! Готовьте кипящую смолу!..

Но всё же и кричало и бежало к стенам не так уж много: большая часть, напившись на пиру, уже почувствовало действие растворённого в вине снотворного – в это время их как раз усиленно поливали ледяной водой, но тщетно – из залы подымался такой храп, что был слышен и в комнате.

Вот, чуя беду, заметался из угла в угол Жар, он несколько раз толкнул Алешу, зовя за собой. Затем в комнату ворвались полные отчаянья и злобы крики со стен:

– Подмога нужна! Да где ж они?!!! Неужто спят ещё?!!! Да тут дружина в полном сборе!..

– Ну вот – всё тоже самое!.. Всё боль, боль, боль! – скривился, стеная Алёша. – И так мучительство сплошное, и здесь! Все рубят, все в безумие мечутся, а зачем?! Оленька, чего ради?..

– Я не…

– Оленька, пожалуйста, не говори, что не знаешь. Ведь в тебе мудрость – ты можешь рассудить, что их к этому мученичеству ведёт. Ведь так просто, так естественно жить в счастье…

– Да – ты правильно говоришь. Жить, как мы прежде жили – просто. Алёшенька, ведь мы же ничего–ничего не хотели тогда, помнишь. А люди – они же не понимают, что не могут чем–либо владеть, потому что итак уже владеют Всем. А они – завладевают одним, хотят большего, врагов наживают, борются, ещё большее хотят, ещё страшнее, напряженнее борение. Эти их желания – это как ветер в буре, а они – снежинки; они – несчастные, они, безликие, но такие прекрасные. где–то в глубинах своих несутся – играют в эти страшные игры. Им бы только понять, что надо просто остановиться, просто успокоиться, хорошие чувства испытать – и будет так хорошо… Но нет же, Алёшенька! – по щекам её катились слёзы, а в чёрных, огромных очах великая боль, великая скорбь и жалость, сострадание звёздами сияли. – …Но нет – они не смогут преодолеть ветра своих привязанностей, и они, люди–снежинки побегут–полетят к стенам, и там встретятся с иным вихрем, и… растают…

И тут со стороны стен, раскалённым, пылающим копьём ворвался, заполонил комнату мученический, из многих глоток вырвавшийся вопль. Это подошли к стенам первые ряды, приставили лестницы, стали взбираться, а на них из десятков котлов опрокинули кипящую смолу; и вот теперь, кому повезло – были уже мертвы, а кому нет – со слезшей кожей, с обваренным мясом, извивался под этими стенами, заходился в вопле, и не помнил уже ни воеводу, ни разбойников, ни жизнь свою; но была только боль, и этот тянущийся и тянущийся вопль…

– Оля, ведь должен быть какой–то выход…

– Если бы я знала…

– А знаю: выход есть. Между тем, что происходит здесь, и Там есть некая связь. Ведь там тоже заливали раскалёнными костями…

– Что?..

– Расскажу как–нибудь потом… Потом стали падать… – и в это время часть стены действительно была пробита тараном. – …Оля – ведь тот мир был ещё более закостенелым, нежели этот, но что–то разом, вместе с моим пришествием, изменился. Восстание это… От тех ям, из которых ничтожнейшие выбирались всё началось?

– А в это время в нескольких десятках метрах люди с тёмными от ненависти глазами, бешено рыча, исступлённо рубили друг друга; уже умирающих, израненных, ногами топтали, потому что не могли остановится – эти люди снежинки… Вот подул колдовской вихрь чувств, и в другом месте снова хлынула смола – под стенами валялись молодые парни с выжженными лицами – либо мёртвые, либо навсегда изуродованные – их вопль впивался в городок разбойников.