Как раз в это время они обошли одну из крайних построек, и открылась стена, на которой бегали, суетились люди – вот мириадами пылающих, шипящих птиц ненависти взвились над стеною стрелы, вонзились в ближайшие постройки, в крыши их, огненными кольцами стали расходится.

Поблизости отчаянно звенела сталь – вопли ярости, ругательства, предсмертные хрипы: то пытались прорваться в пробитый тараном проем дружинники – и отчаянная сеча то отступала, то продвигалась на несколько шагов – топтали мёртвые тела… И вот Соловей с бешеной, звериной яростью захрипел, и, замахнувшись клинком, бросился в эту сечу.

– Про–о–очь!!! – бешеный рёв, и на Алёшу навалилась, повалила сжала его массивная туша.

Юноша бешено пытался высвободиться, выгибался, извивался, вот захрипел, и с силою необычайную (после недавнего то приступа!) – выгнулся – хотел вцепиться в шею, но вцепился только в шерстяной воротник, точно бешеный пёс стал этот воротник рвать. Сердцем завладел медальон – Алёша не помнил себя, он испытывал только леденящую ярость ко всем… Кто этот ненавистный? Как смел повалить его, Алёшу?! Убить, загрызть, растерзать этого гада!..

– Да ты что?! – массивный локоть упёрся Алёше в горло, и он уже не мог дышать – глухо захрипел, разжал хватку. – Я ж тебя от смерти спас, дубина ты!..

Разбойник отстранился от полузадушенного Алёши и тогда юноша увидел, что возле того места, где он до этого стоял, подрагивает, глубоко ушедшая в дубовую стену тяжёлая стрела – он содрогнулся, дрожащим голосом принялся было благодарить разбойника, но тот отмахнулся:

– А ты, бешеный такой – тебе здесь нечего отлёживаться, а ну… – он подхватил Алёшу и поставил его на ноги, затем поволок за собою, к бойне у ворот. – За нас подерёшься. Сейчас ведь каждый клинок на счету… Э–эх, это ж Митрий!..

С этими словами разбойник склонился над мёртвым своим товарищем и с немалым трудом вырвал из его судорожно сжатых рук клинок – всучил его Алёше и подтолкнул дальше – туда, где отчаянно рубились и таяли снежинки

– Я снежинка, я снежинка, я снежинка… – проговорил Алеша, углубляясь в ненавистную ему бойню; вот прошептал:

– Мне нужны нитки и иголка, чтобы Оля сшила платочек, чтобы спасти всех вас…

Вот перед Алёшей вырос солдат государев. Время страшно замедлилось и Алёша хорошо успел его разглядеть: добродушные, но сейчас искажённые страхом черты лица – Алёше хотелось узнать, чего он так испугался, и вообще – поговорить на разные темы – ему казалось, что этот молодой воин мог бы ему стать хорошим другом. То же, что должно ему было совершить с противником было так неестественно, что Алёша даже и не думал об этом. И он проговорил:

– Здравствуй, меня зовут Алёша… А тебя…

Но ещё не договорив этой фразы, он уже видел, что черты лица этого юноши всё сильнее, всё мучительнее искажаются. И тогда же он увидел руку, в которой был зажат клинок, медленно опускающийся ему на череп. Алёша стоял заворожённый, не мог пошевелиться, не мог о чём–либо помыслить… Время ещё замедлилось – и не было почти никакого движения вокруг – только внутри неслась жаркая мысль: «Нужно нитки и иголки, и тогда Оля соткёт платок – и все вы успокоитесь, и всё будет хорошо»…

А потом над его головой словно молния стальная промелькнула – то иной клинок отбил направленный на Алёшу удар, и с чудовищной своей силой врезался, погрузился в лицо молодого человека – лик сразу обратился в уродливую маску, на Алёшу брызнуло кровью… Тут сверху – рассвирепелый голос Соловья:

– Ты на пиру снотворного не пил, а более сонный чем я!

Выкрикивая это, он отбил несколько направленных на него ударов, и – сокрушительным – разбил череп ещё одного государева солдата.