Соловей крикнул своих людей и не получил ответа, лишь раненные стонали, зато со стороны ворот подходили все новые и новые солдаты. Вот они увидели Соловья, закричали:

– Вон он! Это их атаман, держи его! Сети готовь, отвезем в Белый град, там его государь судить будет.

Соловей повернул коня к большому дому, который еще стоял не тронутый огнем, однако в окнах его трепыхалось отражение пламени и казалось, что дом пылает изнутри. От соседних, пылающих домов, летели, вихрясь, к этой постройке, снопы искр, впивались в крышу в стены – раздавался треск, и вот–вот эта громада должна была вспыхнуть…

– Оля! Оля!!! – это Алёша кричал – он из всех сил бежал по улице.

Он хотел ворваться в дверь, однако же не мог – из дверей выносили тех, кто ещё не проснулся. Алёша лихорадочно, тяжёло дыша огляделся – увидел какую–то дубину, обеими руками подхватил, принялся высаживать окно. В это время плотное облако шипящих, яростно пульсирующих, точно живых, искр пало на крышу, и крыша сразу же занялась – стало светло, но то был зловещий, кровавый свет.

– Оленька! Что же ты?!.. Беги скорее! Беги!.. – так, продолжая высаживать окно, кричал Алёша.

Оля хотела бежать, когда начался пожар, когда посыпались на этот дом искры, и, когда вместе с Жаром вылетела в коридор, первое что услышала – детские крики из соседней двери – там, за массивной дверью этого пустынного коридора, рыдал маленький ребёночек, всё звал свою маму. А мама ребёночка была на пиру и сейчас лежала, погружённая в тяжкий сон …

Ольга толкала дверь – но что могла сделать она, хрупкая девушка, против этой дубовой плоти?.. В это время загрохотало, затрещало на крыше пламя, и весь дом передёрнулся так, будто он был живым – от боли задрожал, и дальше уж дрожь эта не прекращалась, но всё возрастала.

Тогда Жар с налёта бросился на эту дверь, дверь затрещала, дёрнулась, но выстояла. Ещё один наскок, ещё, ещё – дверь сотрясалась, но выдерживала – пёс же бил не жалея себя.

Из под потолка уже пробивались густые пряди дыма, да и искры сыпали; вот–вот должно был нахлынуть огненный ад. Тогда Оля проговорила ясным, громким голосом:

– Ты только знай – не оставлю я тебя…

И бросилась по коридору обратно в ту комнату, где была прежде с Алёшей. Распахнула окно и невольно отшатнулась – целый сонм крупных, шипящих искр ворвался в комнату, тут же занялись простыни; за окном из–за карниза сыпали пылающие обломки, надсадно ревело где–то над головою пламя; с улицы же врывались отчаянные крики, хрипы израненных, умирающих.

Оля шагнула на узенький карниз, в десяти метрах под которым поблёскивала грязным, с кровью смешанными водными потоками, обнажившаяся в этом жаре мостовая. Не видя иного выхода, Оля задумала пройти по этому карнизу до комнатки с малюткой, а потом – звать кого–нибудь внизу, чтобы поймал. Если не её, так одну малютку.

Пламя жадно впивалось в крышу, и крыша вот–вот должна была рухнуть. Наконец комната – окно конечно закрыто изнутри – за ним – дым – из дыма – полный ужас, задыхающийся крик ребёнка. Тогда Оля стала надавливать на стекло – вот стекло затрещало и она оказалась в этой маленькой комнатке. В это же самое время прогнувшиеся доски не выдержали, и лопнули, плеснувшись к полу пламенем – половина комнаты тут же оказалась заполонённой огненными вихрями. Раскалённый воздух метнулся Оле в лицо, но она даже не прикрыла его руками: пристально оглядывалась Тут обвились вокруг ног её тоненькие ручки, голосок тоненький прошептал:

– Мама, мамочка, пришла… Забери меня отсюда, пожалуйста…

Она, прежде всего опустилась перед ним на колени, за голову обняла, прошептала:

– Всё будет хорошо, миленький.