– На и тебе! И тебе! И тебе! – ревел атаман, бешено рубя. – Что, собака?! А?!.. Так тебе, так!

От большой избы подоспело ещё с дюжину разбуженных разбойников, им удалось было оттеснить солдат к самому пролому, но и к ним подоспел новый отряд. Бой закипел с новой силой. Звон стали, вопли – всё переплеталось в единый, ранящей сердце ком. Медальон пытался наполнить Алёшу ненавистью – чтобы бросился и рубил, но ещё сильно было воспоминание об Оле, и он – дрожа от боли и от отвращения хрипел: «Нет – снежинкой не стану! Нет…!» Его сильно толкнули, ударили, он отшатнулся, и тут – словно сотня раскалённых пчёл вонзилась в предплечье – клинок разрезал руку до кости, но удар был уже на исходе, потому на кости и остановился.

– Не–ет! – исступлённо взвыл Алёша. – Снежинкой не стану!..

Он клинок выронил, хотел бежать, нитки и иголку искать, но его оттеснили, к стене прижали – и в это же время со стороны ворот раздались бешеные крики:

– Предательство!.. Ворота открыли!.. 

* * * 

Выступив поутру, целый день, и вечер дружина, следуя указаниям выехавшего ещё прежде Луки, продвигалась к разбойничьему городку. Уже тёмной ночью приметили впереди огоньки – остановились – воины подрагивающими руками брали чарки, наполняли вином, пили. Илья ходил среди них, говорил наставительные слова, но и его губы дрожали, в конце концов не выдержал, подошёл к Дубраву.

– Ведь что–то не так… Сердцем чую, что беда … Грех тяжкий…

– Надо попробовать миром… – вздохнул Старец.

Пустили нескольких солдат с белым флагом – впереди шёл Добрентий. Он начал кричать, что, если разбойники сложат оружие и разойдутся по домам, то никакие преследования им не грозят. Добрентий впервые за долгое время говорил неправду – не мог он этого обещать, потому что никаких указов от государя касательно этого не получал.

На стенах уже истошно, зло, испуганно вопили – в ответ на предложение полетели стрелы; и один солдат был убит, а Добрентий ранен в руку. Судья вернулся назад с гневным ликом – на Дубрава зыркнул:

– Ну, лесной старик – мира захотел! – и, повернувшись к воинам, громовым голосом. – На штурм! На разбойников окаянных!.. 

* * * 

Лука притаился в тени неподалеку от ворот. И потом Соловей правильно решил, что у купца этого было зелье против снотворного – это зелье он получил ещё в Дубграде, от старца Дубрава. И когда пир был в полном разгаре, он смог пробраться под столом – вообще ему очень повезло, так как он вполне мог быть замечен Соловьём; и только от того, что предводитель разбойников был поглощён спором касательно того, какое будущее ждёт их сообщество. Под столом Дубрав и принял зелье, и как раз в это время стал разноситься первый храп. На пьяную голову, увлечённые своими чувствами, разбойники не замечали происходящего вокруг – точнее замечали, но принимали как должное – ведь на подобных пирах часто засыпали, падали под стол, да и храпели там до самого утра, пока их не окатывали ледяной водою. И только в самом конце, когда только немногие оставались не спящими – они поняли, что преданы, встревожились, вскочили; бросились куда–то. но сами уже не знали куда, кто–то закричал, но уже и их сковал крепчайший сон, ну а Лука выбрался из–под стола, выбежал на улицу – и там шел медленно, крадучись; вздрагивал от каждого шороха – пробирался к воротам, которые, по уговору должен был открыть – однако как раз в это время на стенах взвился шум – закричали, забегали – в общем, Дубградское войско подступило к стенам …

Потом, всё время пока продолжалась сеча, он выжидал удобного момента, чтобы открыть ворота.