– …Понимаешь? На этих костях и в этих костях суетятся не то что блохи – существа гораздо меньшие любых блох – и каждая из этих букашечек – всё же и живой человек. У них есть деление: ничтожнейшие, второй уровень, высокие, есть ещё какой–то высочайший, которого пока не видел, но если глядеть со стороны – все одинаково малы, и все такие похожие… И это частички его раздробленного сознания – сознания, которое совершает бесконечный круговорот перерождений – выплёскивается из ям, и всё выше, выше в безумии и назад, в ямы. Именно в ямах, Оленька, всё и началось. Ничтожнейшие налипли на меня, и карлику второго уровня пришлось содрать с меня кишащую ими рубашку, и бросить в одну из ям. А в рубашке, Оленька, был вышитый тобою платочек. Да–да, в потайном кармане, у самого сердца – тот самый платочек с озером родимым, да с берёзками, да с образом твоим белоствольным – твоей рукою тот самый – твоими ручками сшитый, твоим чувством нежнейшим, Оленька, наполненный. Вот и нашли они то, что искали – ведь между бессчётными ямами какая–то связь; и все разом почувствовали твой свет, и устремились, жаждя жить новой счастливейшей жизнью…

– Так значит…

– Видишь – одним платочком тобой вышитым один человек – целый мир был спасён. А чем же эти снежинки хуже того человека – вот я и думаю…

Алёша, руки которого ещё дышали сильным жаром и сильно тряслись, стал расстёгивать рубаху; не без труда ему это удалось – полез во внутренний, потайной карман, но там ничего не оказалось!.. Алёша, ещё не веря, порывисто рванул, и рубашка затрещала, распахнулась – тот Оля сжала губы, и только потому, что была девушкой очень сдержанной – не выпустила крик ужаса – а было от чего. После последнего приступа, вся левая половина Алёшиной груди распухла; и отливала тёмно–синим, почти чёрным светом; опухоль вытягивалась почти от самой шеи и до живота, от неё исходил такой холод, будто это был вековой ледник. Алёша случайно дотронулся до опухоли ладонью и ладонь прилипла, так же, как прилипает язык к какой–нибудь железке на тридцатиградусном морозе – немалых трудов и новых мучений стоило юноше отодрать ладонь. Потом прохрипел:

– Тогда, Оля, ты для всех них должна будешь вышить новый платочек… Сможешь ли?.

– Да… Я буду стараться… Только мне нужны нитки и иголка…

– Сейчас. Оля, подожди – я мигом…

Алёша бросился к двери, у которой уже истомился Жар; и вот дверь была распахнута – пёс с громовым лаем бросился по коридору, а Алёша вслед за ним – на бегу ещё раз выкрикнул:

– Оля, я сейчас!..

Но вот большая зала: здесь усиленно пытались привести спящих в чувство – беспрерывно лили на них вёдра ледяной воды, встряхивали; и кое–кто, у кого была посильнее воля, уже разбил снотворные чары, и теперь помогал будить оставшихся – среди таких пробудившихся был и Соловей, но когда Алёша вбежал в залу – предводитель уже стремился прочь, к стенам, где сложилось тяжелейшее положение, где требовалось его руководство. Алёша бросился за ним, и догнал уже на улице, где всё полнилось воплями ярости и боли.

– Соловей! Соловей! – на бегу кричал Алёша, но разбойник не останавливался. И только, когда юноша схватил его за рукав – резко обернулся – рука была занесена – в ней зловеще поблескивал клинов:

– А–а – это ты! Пошли скорее к стенам…

– Соловей, где я могу найти нитки и иголку?..

– Что?! – Соловей даже и не понял этого вопроса, а лицо его кривилось мучительной гримасой – он пытался стряхнуть останки сонного оцепененья, но они накатывались на него вновь и вновь – в чёрных глазах пылала дикая злоба – в общем – это был уже страшный, готовый на убийство человек.