|
Вот окончание склона, но там скорость не только не замедлилось, но и возросла – не мыслимо было, чтобы руки, хоть сколь угодно слаженные, могли передавать его с такой скоростью – однако ж это происходило – он уже не мог разглядеть лиц, они слились в единое, стремительно отлетающее назад плато из восковой плоти – за пару минут он преодолел многие–многие вёрсты, взмыл на следующий хребет – увидел ещё одно долину, над ней понёсся, и тут понял, что не может дышать – слишком силён был напор воздуха – ветер бил плотнейшей, гранитной стеною, и, если бы Алёша не пригнулся – никакие руки бы не спасли – он был бы разодран в клочья. Он хотел крикнуть, что задыхается, но даже и этого не мог – вместе с ветровым напором, слова вбивались обратно в глотку… В глазах темнело, судорога сводила тело; в отчаянии он попытался высвободиться, однако ж руки накрепко его держали; последнее что видел – лицо Чунга, кажется он, друг его, что–то спрашивал у Алёши, но Алёша уже не мог понять вопроса…
Кажется, лишь на мгновенье сомкнулся мрак, но, когда вновь стало возвращаться зрение, Алёше подумалось, что – это, показавшееся ему кратким мгновением тьма, могла быть и целой вечностью – такой же, в одно бесконечно малое мгновенье промелькнувшей вечностью, как и все бессчётные века перед его рождением. Прежде всего, он осознал, что находится в замкнутом пространстве, в исполинской зале, светло–серый купол который был настолько высок, что казалось совершенно немыслимым, что до него можно как–либо достать. Купол был столь же высок, как и небо в его родимом, Олином мире, только вот небо лёгкостью своёю словно птица манило, ввысь звало; здесь же чувствовалась громадная тяжесть и ветхость – действительно, тяжёлые своды этого неба покрывали многочисленные трещины, а в одном месте была даже и пробоина, и за пробоиной этой что–то мрачно чернело – это «небо» грозило катастрофой, грозило рухнуть, раздавить всех. Алёша спустил взгляд, огляделся по сторонам, и тут вдруг понял, что находится внутри черепа, и что в двух сотнях метрах от него начинается «Величайший». Те одинаковые, ровным, плотным потоком движущиеся бессчётные мириады людей видели вздымающуюся вверх исполинскую плоть «Величайшего», и они уже знали, что их ждёт, в их взглядах, которые были более осознанные чем когда–либо, можно было прочесть и страх и сомнение, и даже не желание идти дальше – однако же этот протест так и не проявлялся каким–либо действием, только в глазах и оставался – и они продолжали идти и идти. Да – две сотни шагов отделяли Алёшу от «Высочайшего», когда он очнулся, однако – он так был заворожён чудовищным его видом, что и не заметил, как пронесли его эти две сотни шагов (к тому же и от забытья ещё не совсем отошёл), когда же всё–таки пришёл в себя – было уже поздно… Итак, вот что представлял собой «Высочайший». У основания своего это был двухметровый вал из слепленных чем–то маслянистым тел – тела эти, под давлением вновь и вновь пребывающих, стремительно вминались, теряли свои очертания, словно пластилин смешивались с иными телами – и продвигались всё вперёд и вперёд, туда, где вал поднимался уже на сотни метров; дальше, живая это колышущаяся гора вздымалась уже горою на вёрсты, и там, в глубинах её тоже чувствовалось движение – конечно гораздо более замедленное, нежели на окраинах, но всё же, под постоянным напором, масса эта продвигалась всё вперёд и вперёд. Всё выше и выше вздымались эти живые склоны; отвратительно колышущиеся, они притягивали внимание – и Алёша видел мельтешащие в них образы: образы кошмарной ночи – колдунья вытягивала руки, и из рук этих неслись снопы снежинок, вновь появлялась привлекательная, страстная девица… вдруг из глубин этой, наполненной чудовищной жизнью громады проступили исполинские вихри, которые стремительно крутились, и всё ж видно было, что сцеплены они из невообразимого множества мелко исписанных листов, приборов, просто мыслей – всё это многометровыми столбами выпирало из поверхности, и, казалось, сейчас «Величайший» разорвётся, но вот уже вихри усмирились, и вновь потекли наполненные ужасом, веками тянущиеся мысли. |
