А потом Алёша увидел, как из каскада однообразных образов, вдруг выплыло родимое Круглое Озеро, берёзки нежнейшие, берёзки ясные склонились над его хрустальными водами… но воды уже не были хрустальными, замутились, начали стремительно вихриться, шипеть, в середине озера появился чёрный провал в некую беспросветную бездну – из провала этого вырвался ужасный вопль, и вдруг, в одно мгновенье и озеро и берёзки были поглощены и на их месте всплыл лик колдуньи, заполонивший пространство во многие вёрсты. Огромные, наполненные студёной, северной ночью глазищи так и впились в юношу, стали надуваться и, казалось – сейчас лопнут, обволокут его смертным холодом; он даже вскрикнул тогда, дёрнулся, но лик колдуньи вновь изменялся: теперь её заволокла туманная вуаль, и вдруг проступил тот прелестный, но не совсем ясный, почти слитый с белизною берёзового ствола Олин образ, который она вышила на памятном, растворённых в ямах ничтожных платочке.

– Оля!!! – из всех сил закричал Алёша, протянул к ней руки, но…

Туманный образ вновь раскололся, вновь была исполинская, удручающе медленно продвигающаяся вперёд масса…

И наконец, Алёша увидел вершину «Высочайшего» – она вздымалась на половину расстояния до купола, там виделись беспрерывные, многочисленные, но очень медленные, однообразные водовороты – вещество, пройдя в недрах ряд превращений, делилось на две неравные части. Большая часть, оказывалась негодной и двумя мутно–белёсыми реками, которые, как понял Алёша, состояли из бессчётного множества ничтожнейших, стекала вниз, в два исполинских желоба, и, по догадкам Алёши, по этим самым желобам равно мерно распределялась по всем несчётным ямам, из которых эти ничтожнейшие вновь выбирались и вновь начинали свой путь перерождений к этому месту. Меньшая же, и даже ничтожнейшая часть, пройдя всё коловращения, складывалось в мозговое вещество, которого однако ж набралось довольно много – эдак с версту…

До основания «Величайшего» оставались считанные метры, и тогда, Алёша понял всё, и завопил со всех сил: «Стойте!!! Стойте!!!» – однако несущие его совсем позабыли про Алёшу и даже не замечали, что несут его – так они были поглощены тем, что должно было свершиться через несколько мгновений. Да – Алёша понимал, что платок ускорил процесс, который происходил прежде, но излечения не дал – всё равно эта круговерть должна была свершаться ещё многие и многие века. Вся разница между прошлым и нынешним было в том, что прежде проникновение в плоть «Высочайшего» была ограничена множеством безумных законов: драки мизинчатых карликов, написание дрянных стишков, потом – изобретение приборов или нескончаемая писания, и те кто изобретал что–то редкостное удостаивался растворится в плоти «Высочайшего», плыл в этой горе, которая прежде несомненно была много меньших размеров; какую–то ничтожную часть отдавал мозгу; большая же, раздробленная на ничтожнейших, вновь возвращалась в ямы, и всё начиналось заново. Теперь цикл ускорился; никакие законы их не сдерживали – после возрождения они вновь вышагивали сюда – плотная на десятки вёрст растянутая масса вытягивалась на десятки вёрст. В общем – разница заключалась в том, что теперь была некая неясная, иногда расплывчатыми, но всё равно прекрасными образами прорывающаяся цель.

Оставалось шагов пять. Алёша отчаянно пытался вырваться; впивался в головы идущих вблизи, из всех сил отталкивался назад, но руки буквально приросли к нему; а он представлял, что через несколько мгновений его тело потеряет прежние свои очертания, начнёт сливаться с их телами. Его мысли, воспоминания тоже станут сливаться – и он вольётся в этот чудовищный цикл; он, воплощённый в мириады тел, но уже и не совсем он – а некто, сотканных из неясных воспоминаний Алёши и того, неведомого, будет идти многовёрстным потоком, дробиться, возрождаться… века, многие века это будет тянуться!.