Оставалось шагов пять. Алёша отчаянно пытался вырваться; впивался в головы идущих вблизи, из всех сил отталкивался назад, но руки буквально приросли к нему; а он представлял, что через несколько мгновений его тело потеряет прежние свои очертания, начнёт сливаться с их телами. Его мысли, воспоминания тоже станут сливаться – и он вольётся в этот чудовищный цикл; он, воплощённый в мириады тел, но уже и не совсем он – а некто, сотканных из неясных воспоминаний Алёши и того, неведомого, будет идти многовёрстным потоком, дробиться, возрождаться… века, многие века это будет тянуться!.. Возможно, в движении этом появятся и что–то новое; ведь и медальон колдовской станет частицей всех их; быть может, будут приступы ярости – битвы и это чудовищно медленное возрождение ещё замедлиться, а, быть может, уже никогда и не произойдёт, но будет грызня безумных псов, бесконечная битва, хаос… Да – именно так и будет! Когда Алёшина нога погрузилась в вязкую массу, когда стало растворятся (боли не было – было только чувствие, что нога уже не принадлежит ему, но её движением могут управлять и чьи–то иные мысли) – тогда он уверился, что именно хаос нескончаемый и ожидает. И, когда разбудит его Оля, он уже не будет прежним Алёшей, но безумцем визжащим, метающимся в приступах ярости; быть может, она, рыдая, и сможет его успокоить (при этом он ещё и покусает Олю), но и успокоённый в её нежном свете, он будет только дремлющим, ничего не ведающим младенцем, который, однако, вновь станет буйно помешанным, после очередного погружения в Мёртвый мир. А потом его тело умрёт там, в Олином мире, и уже без всяких проблесков её света, он на тысячелетия закостенеет в исступлённой, яростной схватке, и будет над тем нескончаемым сраженьем носиться, завывать пронзительный, леденящий хохот Снежной колдуньи.

Это знание пришло к нему в одно кратчайшее мгновенье – а нога его уже была погружена до колен – страшная, на пределе человеческих сил попытка вырваться, сдерживающие его руки разжались, но теперь уже сам «Высочайший» – этот многовёрстный студень, подхватил, стал засасывать в себя юношу – слишком была эта будущность, и он бешено завопил – однако ж вопль также легко, как снежинка ураганным ветром, был поглощён хохотом Снежной колдуньи, многовёрстный лик которой вновь проступил из глубин «Высочайшего». И тогда Алёша, закрыл глаза – он чувствовал, что уже по пояс растворён, всё дальше–дальше – вот сейчас и до самого сердца дойдёт – и тут, в эти ужасные мгновенья, он смог успокоиться, и он зашептал:

– Оля, Оленька… Пожалуйста, верни меня…

И вот уже почувствовал прикосновение её руки, и нежнейший поцелуй ласковым, солнечным теплом по его лбу разлился…

Но нет – не хотел его ещё выпускать Мёртвый мир! Вот разразился вопль – столь ужасающе громогласный, что, только многовёрстная пасть и могла его издать: «НЕ–Е–ЕТ!!! ТЫ ВСЁ РАВНО ВЕРНЁШЬСЯ!!! ТЫ ВСЁ РАВНО БУДЕШЬ МОЙ!!!» – и, последнее, что он видел – распахнувшуюся, сыплющую целыми тучами ледяных стрел пасть Снежной колдуньи; «Величайший» поглотил его таки в свою плоть, он почувствовал, что растворяется, растекается – мириады незнакомых воспоминаний и горестных чувств захлестнули его…

– ОЛЯ! ОЛЯ!! ОЛЯ!!! 

* * * 

О, как резка была эта перемена!

Алеша вскочил, поглядел вдаль, на синеющий вдали, на холме Дубград, на небо чистое, на снежок белый, на ели зеленые и стал вдыхать в грудь свежий, морозный воздух. Как глубоко он вдыхал – грудь вздымалась и опадала, и даже что–то трещало внутри, там, где было его сердце.

А вот и лицо Оли, такое, такое… Алеша захлебнулся от счастья того, что он может еще созерцать и чувствовать все это… Она стояла перед ним: бледная, светлая, сияющая тихим нежным светом – шептала:

– Алёшенька, ты извини – я отвлеклась, я платочек дошивала.