– Марьюшка…

А потом Алеша понял, что блаженный полдень меркнет, всё становится призрачным, прозрачным, и проступают жёсткие, режущие контуры Мёртвого Мира.

– Нет! – в отчаянье закричал Алёша и бросился к Одинокой Берёзе, но она была уже безжизненным призраком, тончайшим сцеплением тумана, которое разорвалось, растворилось без следа от его прикосновения – вокруг снова были мрак да холод…

Но вот голос Чунга:

– Поднимайся – ты должен идти. ведь ты так истомился без Мира Снов… Скорее… Скорее…

Алёша вскинул голову, увидел золотящуюся над ним вуаль, улыбнулся печально, сделал шаг вперёд, и… был возвращён. 

* * * 

– Алёша, мы прощёны… Всё хорошо… – Олин голос нахлынул, словно поцеловал…

Алёша приподнялся, и увидел, что ствол недавно посаженной берёзки прежний: листики молодые на нём колышутся, тихо шепчут что–то. Оля держала Алёшу за руку, словно солнце улыбалась ему, а старец Дубрав рассказывал:

– Как обхватил ты берёзку, да в Мёртвый мир канул – блёклыми её листья сделались, а ствол призрачным стал, того и гляди – совсем исчезнет. Тут ветер ещё усилился – серчал, стало быть леший; того и гляди учинит что–нибудь. Я ж к нему обернулся и говорю: не гневайся, ведь Алёша это ради спасения иного человека свершает; ведь даже зная, что ты его в ледышку обратишь, всё равно – жизнью жертвует, чтобы только спасти того страдальца в Мёртвом мире. И тогда сменил гнев на милость леший. Тогда зазвучала дивная песнь на древнем языке ветра да облаков; и вот потянулись из земли–матушки в берёзкин ствол новые силы – а в ней–то, в земле матушки, силы неиссякаемые. И вновь ствол –налился, вновь, а, впрочем… ты сам всё видишь…

Помолчали, впитывая блаженные минуты спокойствия. Даже и Жар замолк – маленьким солнцем улёгся в травах… Алёша первым нарушил тишину:

– Что ж дальше?..

– А дальше – в дорогу. Уж коли ты выздоровел, сегодня же и отправимся. Телегу нам добрый Тимофей дарит… Но он будет вознаграждён сполна… 

* * * 

Всё ж они погостили до следующего рассвета. Вечером в просторной избе Тимофея собралось много жителей Темнинки с жёнами и детьми. Они плакали – не хотели отпускать Олю. Вот чудо! Она всё это время не отходила от Алёшиной кровати – но ведь и для них сияла…

Кто одно её слово услышит – словно солнечным, весенним днём посреди зимы лютой одарен будет. Солнышком её называли – слышал то Дубрав, и выступали в его глубоких глазах слёзы – свою доченьку, которую тоже Солнышком звали вспоминал.

Больше всех был печален Николушка. Он ведь полюбил Олю, полюбил как сестру, как частицу себя, нельзя её было не любить; даже и самый чёрствый человек к её свету потянулся бы. Николушка ничего не ел, сидел непривычно мрачный, на вопросы не отвечал; потом вскочил из–за стола, выбежал в совершенно оттаявшую уже Темнинку, но через полчаса вернулся, и уж до самого окончания этих печальных проводов просидел, ни на мгновенье не отводя любящего взгляда от Оли.

И на следующее утро, когда она сидела в телеге – Николушка, сильно бледный (ясное дело – всю ночь не спал) – не сдерживая слёз, шептал:

– Я буду помнить тебя, всегда… Клянусь… Ты знаешь – я только сейчас понимаю – прошедшая зима была счастливейшей в моей жизни.