– Да–да! – зачастил проводник, и, подбежав, помог Алёше устроить носился с чёрными камнями на спине, при этом нашёптывал ему на ухо:

– Вы только не гоните меня. Вы только заступитесь – я должно войти во дворец, я должен возвысится…

– Вот ведь… – раздражённо пробормотал Алёша. – Даже и какие–то чувства в тебе пробудились. Прежде то…

– Удивительные вещи говорит Призрак! – всплеснул ручками проводник. – Разве же позволяется простому работнику иметь какие–то чувства…

– Ну ясно, ясно уж всё… – нетерпеливо перебил его Алёша. – Ну, давай что ли, веди меня к этому своему «ЕМУ»… – и тише добавил. – Навидался я уж этих «ЕМУ» – как правило – оказываются они средоточием всех безумств своих подданных…

Проводника хотели оттеснить, однако он так жалобно заскулил, что Алёша даже и жалость к его ничтожному, бессмысленному желаньицу испытал; он, конечно понимал, что этот проводник не может получить никакого истинного счастья от посещения некоего дворца в том уродливом городе, который их окружал, но однако ж он надеялся и на то, что в дальнейшем, каким–то образом, действительно сможет ему всё–таки помочь. Его вели, причём окружение то разрасталось, то уменьшалось – вообще, подобно нависающим искривлённым стенам, подобно ударам ветра – всё было как–то беспорядочно, издёрганно; словно бы целостную картину жизни порядком измотали, изрезали и остались теперь только какие–то обрывочные штрихи. Вот например обрывки разговоров, которые вместе с ветром проносились вокруг Алёши:

– А кто он такой?.. Необычайный Призрак. А куда его ведут?.. Во дворец. К Нему? Да. Он Дар несёт?.. Да – он дар несёт. А кто его ведёт? Не знаю… Мы его ведём. А в чём его необычность?.. Не знаю, но говорят, что он необычный. А что у него над головой? Это его часть. Может это и есть необычность? Может. А что он несёт? А… Камни А? Да…

У Алёши от этих однообразных, бессмысленных голосов начала кружиться голова, он хотел пропеть какую–нибудь из песен, которые во множестве знал во дни прежние, когда жил в Берёзовке. Однако мог вспомнить только первые слова, а дальше – налетал очередной порыв, очередные бессмысленные слова – и всё уносили – один только ветер звенел в Алёшиной голове… Да ещё мысль: «Только бы поскорее это всё заканчивалось… Только бы…»

Вот перед ними стало громоздиться строение, которое было более высоким и более уродливым, нежели все предыдущие – не требовалось объяснять, что это и есть ЕГО дворец… Эта громада возвышалось метров на сто–сто пятьдесят, и, увидь её Алёша в те времена, когда он ещё жил в Берёзовке – эти размеры потрясли бы его, однако ж, после созерцания многовёрстных рёбер уже никакие размеры не могли произвести на него впечатление. Но зато, когда они подошли, когда стали подниматься по кривой, выщербленной лестнице, и, когда Алёша увидел, что и по лестнице, и по выемках в стенах ползают многочисленные фигурки, и всё работают молоточками, и нарастают бешеные уродства этого здания – он начал осознавать как устроен этот мирок…

Они вошли внутрь в залы, которые не имели каких–либо форм, но все выгибались, перекашивались, так что местами потолок почти сцеплялся с полом, а пол торчал смертоносными зубьями; и там, на большом–большом пространстве, среди сцепления причудливых форм, копошились и копошились эти карлики, всё работают и работают молоточками. Многие из них не выбивали, но прибивали принесённые на тысячах носилках камешки; те же кто отбивали – бережно складывали отбитое на иные носилки и несли куда–то. Вся эта зловещая картина клубилась, растворялась в сумерках; отовсюду слышались потоки отрывистых слов, замечаний; вот, в чреде прочего на Алёшу нахлынуло и такое:

– Надо у призрака спросить, как наш дворец… Надо ли? Кажется надо?.