– Ты был сегодня очень молчалив, – сказала она. – Ты устал? Или заболел?

– Нет, просто сходил с ума от скуки. Я уезжаю рано утром. Вечером увидимся.

Он оставил ее в коридоре и зашел к себе в спальню.

Тут же пожалев о том, что говорил с ней так резко, премьер-министр открыл дверь, чтобы извиниться перед женой и поцеловать перед сном, но ее там уже не было.

Утром, когда он садился в машину, Джордж протянул ему письмо:

– Миссис Асквит просила передать это вам, сэр.

Замок Виндзор

5 часов утра

Мой дорогой Генри, как ты можешь обращаться со мной так жестоко? Я всю ночь пролежала без сна, одна, в глубоком горе. Я знаю, ты считаешь, что я высокомерная, крикливая и заурядная, но так ли обязательно позорить и унижать меня? Я никогда не вмешивалась в ваши отношения с Венецией, хотя надо мной нередко смеялись. Но в последнее время, боюсь, она окончательно лишила меня твоей привязанности. У нее немало достоинств: она бескорыстна, добра и пр., но она с самого начала сговорилась с Вайолет против меня. Я презираю тот образ жизни, который она ведет, ей не хватает духовной и нравственной чуткости, ясной цели. Я знаю, что уже не молода, что мужчинам с возрастом начинает нравиться другой тип женщин, но, разрушая нашу бесценную близость, ты губишь меня. Я знаю, как ты сейчас измучен проблемами, и прости, что пишу тебе в таких выражениях, но я должна была тебе это сказать, дорогой Генри…

По дороге в Лондон он смотрел в окно, зажав письмо в руке, и прокручивал в голове прошедшие двадцать лет. До нее никто не называл его Генри. Она настаивала на том, что Герберт звучит слишком заурядно и лучше использовать второе имя. Он не возражал: «Называй меня как хочешь». Но он знал, что старые друзья, как Холдейн, например, думают, будто его развратило все то, что пришло вместе с ней: огромный дом на Кавендиш-сквер, бесконечные приемы, неуемные амбиции. Возможно, он не стал бы премьер-министром без ее денег, избавивших его от работы юристом. Ему претила сама мысль о том, что она чувствует себя опозоренной и униженной. Это так не похоже на Марго.

Вернувшись в дом десять, он направился прямиком в зал заседаний и написал ответ. Ему хотелось объяснить ей, что в человеческом сердце много камер и можно любить не только одну женщину. Но привычки политика заставили его сочинить осторожный ответ, балансирующий на самой грани обмана, но так ни разу туда и не скатившийся.

Моя дорогая, твое письмо опечалило меня, и я спешу сказать, что у тебя нет никаких причин для сомнений и страхов, кот. ты в нем высказываешь или подразумеваешь… Моя привязанность к Венеции никогда не мешала и не могла помешать нашим с тобой отношениям… Я никогда намеренно не скрывал от тебя то, чем делился с другими…

Ему очень понравился этот оборот: «никогда намеренно».

Последние три года я прожил в непрерывном напряжении, какое, уверен, довелось испытать на себе лишь очень немногим из живших на земле… Меня считают спокойным, невозмутимым человеком, и я изо всех сил стараюсь не терять самообладания. Должен признать, однако, что порой бываю подвержен раздражению и нетерпению, становлюсь холодным и, возможно, неразговорчивым. Боюсь, ты страдала от этого больше всех остальных, и мне очень жаль, но поверь, моя дорогая, что все это вовсе не из-за недостатка любви и доверия. Они остались и всегда останутся неизменными.

Он отправил письмо в замок Виндзор с курьером и вернулся к другим заботам, накопившимся в его отсутствие. Поверх груды бумаг лежал утренний выпуск «Таймс» с прикрепленной к первой странице запиской от Бонги, в которой он просил обратить внимание на передовицу. Статья сваливала все проблемы войны на премьер-министра, обвиняя его в неспособности справиться с нехваткой боеприпасов.

Если бы он занялся этим с самого начала, то, несомненно, решил бы эту проблему, поскольку обычно находит выход из трудностей, как только начинает шевелиться, чтобы обуздать кризис.