Тихонько постучал в дверь и позвал ее. Ответа не было. Он открыл дверь.

Марго лежала в темноте.

– Можно войти?

Опять никакого ответа.

Он забрался на кровать и лег рядом с ней.

– Генри, спасибо тебе за такое милое письмо, – наконец сказала она. – Мне было очень приятно, что ты ответил так быстро.

– Надеюсь, я тебя успокоил. Мы вместе через столько всего прошли. Ничто не может встать между нами.

Она повернулась к нему и поцеловала:

– Это все, что я хотела услышать.

Не говоря ни слова, они пролежали вместе еще немного.

– Думаю, мне нужно пойти и переодеться к этому ужасному обеду. Представь себе: править империей с почти пятьюстами миллионами подданных и умудриться собрать за одним столом двенадцать самых скучных из них. Это своего рода гениальность. Однако на этот раз я принесу с собой секретное оружие.

– Какое? – (Он достал из кармана фляжку с бренди.) – Ты неисправим, Генри!

А потом он стоял в своей комнате у окна, смотрел, как пасутся олени на зеленых лужайках под вековыми деревьями бескрайнего Большого парка, и думал о Венеции.

На следующий день, вскоре после возвращения премьер-министра в Лондон, к нему в зал заседаний вошел Бонги с письмом от Китченера.

Я разговаривал с Френчем. Он просил передать Вам, что при существующих объемах поставок у него будет столько боеприпасов, сколько понадобится его солдатам для следующего продвижения вперед.

Тем же вечером премьер-министр написал Венеции в Олдерли:

Моя милая, у меня была слабая надежда, что перед отъездом ты сможешь послать мне пару строчек… Но ты, конечно, была слишком занята…

Пересылаю тебе – сохрани в секрете или уничтожь, как сама решишь, – письмо, которое я получил от К., где он сообщает о результатах личной утренней беседы с сэром Дж. Френчем. Оно показывает, какую злонамеренную ложь состряпала вчера «Таймс» о том, что нехватка боеприпасов на фронте сдерживает наступление не только нашей, но и французской армии.

Уже обговорено, что на следующей неделе – втор., ср. или четв. – я должен отправиться в Ньюкасл, чтобы выступить на большом городском собрании по этому поводу. Думаю, это удобная возможность, если я сумею правильно ею воспользоваться. Уверен, что ты со мной согласна, моя добрейшая и наимудрейшая. Если бы ты смогла приехать туда! Сможешь? Тогда я бы говорил в 1000 раз лучше…

Я буду продолжать рассказывать тебе обо всем, что внутри меня и снаружи, пока ты не прикажешь мне остановиться. Но если это когда-нибудь произойдет, я скажу вместе с Гамлетом: «Дальнейшее – молчание». И занавес опустится. Но этого ведь не случится, правда? Моя единственная любовь и надежда.

В пятницу, ближе к вечеру, Венеция отправилась на машине из Олдерли-Хауса на вокзал встречать Эдвина. Она стояла в конце перрона, когда подъехал маленький поезд местной железнодорожной ветки и остановился, выпустив клубы пара. Эдвин выбрался из купе. Он был в длинном, до щиколоток, пальто, слишком плотном для такой теплой погоды, и в цилиндре. В одной руке Эдвин держал трость, в другой – большой чемодан. Он потоптался на месте в явной растерянности, огляделся и пошел не в ту сторону, потом понял, что ошибся, повернул назад, увидел ее, снял цилиндр, помахал им и поспешил к Венеции. Она шагнула ему навстречу и поцеловала в обе щеки. Его кожа была румяной, горячей, влажной и пахла одеколоном.

– Очень хорошо, что ты приехал.

– Моя дорогая Венеция, я в восторге! Не могу поверить своей удаче – два уик-энда подряд.

– Будем надеяться, что этот пройдет лучше.

– Иначе и быть не может.

Олдерли-Хаус наводнили престарелые одинокие родственники: дядя Элджернон, уже окончательно изгнанный из своего дома в Ватикане; тетя Розалинда, вдовствующая графиня Крю; тетя Мод, старая дева восьмидесяти одного года от роду, которая всю жизнь занималась благотворительностью в лондонских трущобах, а теперь с больным сердцем удалилась на покой в Олдерли.