Олдерли-Хаус наводнили престарелые одинокие родственники: дядя Элджернон, уже окончательно изгнанный из своего дома в Ватикане; тетя Розалинда, вдовствующая графиня Крю; тетя Мод, старая дева восьмидесяти одного года от роду, которая всю жизнь занималась благотворительностью в лондонских трущобах, а теперь с больным сердцем удалилась на покой в Олдерли. По удару гонга все они спустились из своих комнат в столовую на обед, и Венеция обратила внимание, как любезно обращается с ними Эдвин, как он внимателен к глуховатым пожилым леди, как уважителен к старикам даже после того, как Элджернон, носивший тяжелый наперсный крест с драгоценными камнями поверх элегантной пурпурной шелковой рубашки, спросил, намерен ли Эдвин соблюдать еврейский Шаббат.

– Нет, епископ, я не соблюдаю ритуалов ортодоксального иудаизма.

– Могу я спросить почему?

– Потому что умом я в них не верю, а в культурном смысле полностью ассимилировался с английским обществом. Если у меня выпадает свободная суббота, я обычно провожу ее в наблюдениях за птицами.

– В этом доме вы сможете поступать, как вам заблагорассудится, – сказал лорд Шеффилд. – Стэнли принимают Бога с любой стороны… и ни с какой в отдельности.

Утром Венеция отправилась вместе с Эдвином, одетым в кепку и твидовый костюм и повесившим на шею бинокль, изучать жизнь птиц. Она считала, что это хобби не подходит для такого закоренелого горожанина, но он уверенно вел ее по лесу вокруг озера, указывал на дроздов, пеночек, корольков раньше, чем Венеция успевала их заметить, протягивал ей бинокль, непринужденно стоял рядом и даже касался ее руки, помогая настроить окуляры. Ее растрогало то, каким счастливым он выглядел. «Может быть, я и в самом деле люблю его, – подумала она. – Или смогу в конце концов полюбить».

В воскресенье они снова пошли на прогулку вдвоем, целый час бродили по лесу и встретили совершенно очаровательную птичку, которую Эдвин назвал черной синицей. Он занес это наблюдение в свой блокнот, а по дороге домой спросил:

– Ты слышала что-нибудь новенькое от премьер-министра?

– Да, конечно… постоянно.

– Есть что-то интересное? Если не хочешь, не рассказывай.

– Его письма всегда интересны. В четверг он прислал мне докладную записку от Китченера насчет кризиса с боеприпасами.

– Саму записку? – удивился Эдвин.

– Да. Хочешь посмотреть?

– Не хочу поставить тебя в неудобное положение.

– Нет, я уверена, что могу показать ее тебе, пока ты будешь держать это при себе. – Она отвела его в гостиную, опустилась на ковер и открыла свою раскрашенную шкатулку, теперь уже почти до краев заполненную письмами. – Вуаля!

– Все эти письма от него?

– Все. Думаю, их здесь должно быть около пятисот, если не больше.

– Я даже не представлял, что их может быть столько, – с озабоченным видом сказал он. – Понимаешь, это просто безумие.

– Понимаю. Вот оно, письмо от Китченера. – Она передала ему письмо.

Монтегю прочитал, стоя над ней, и медленно покачал головой:

– Это закрытые сведения. Письмо должно лежать в папке в доме десять. Он часто присылал тебе такие вещи?

– Все время. Некоторые были помечены как секретные. Я очень беспокоюсь из-за того, что просто храню их дома. А еще он часто показывал мне телеграммы, когда мы выезжали на прогулку.

– Что за телеграммы?

– Расшифрованные телеграммы из Военного министерства, от послов. Этим летом у него появилась глупая привычка комкать их и выбрасывать в окно, после того как я прочитаю. А потом обычные люди находили их повсюду и приносили в местные полицейские участки.