– К чему ты клонишь? – Он явно почувствовал себя неуютно.

– Ох, ради всего святого, неужели обязательно произносить это вслух! Тебя привлекает во мне то, что я… в чем-то похожа на мужчину?

– Боже милостивый! – пробормотал он после короткого молчания.

– Прошу тебя, Эдвин, не обижайся. В сущности, мне нет дела до того, куда могли завести тебя твои желания в прошлом или куда могут в будущем. Откровенно говоря, мне от этого только легче, потому что теперь понятно, чем наш брак будет полезен для нас обоих. Ты избавил меня от ужасного положения и предложил мне смысл жизни. В ответ я с радостью отдам тебе все, что у меня есть: верность, дружбу и, насколько это будет в моих силах, любовь.

– А что ты мне не отдашь?

– Мою свободу. И я не жду, что ты отдашь мне свою.

Он замолчал почти на целую минуту.

– Я надеялся немного на другое.

– Понимаю, но это все, что я могу предложить.

Он снова замолчал.

– Я бы все-таки хотел попробовать… понимаешь, с физической стороны.

– Да, давай попробуем. Но если не получится, мы оба свободны.

– Но не расстанемся?

– Да, будем встречаться с другими, но тайно.

Эдвин медленно кивнул.

– Ладно, – сказал он и взял ее за руку. – Не могу сказать, что мне это нравится. Но ладно.

Они договорились никому ничего не рассказывать, пока не придумают, как сообщить об этом премьер-министру, поэтому их тайная помолвка казалась ей не совсем настоящей. Не было ни суеты, ни волнения. Во время ланча она смотрела, как Эдвин беседует с ее отцом, и думала: «Через несколько месяцев он станет моим мужем. Неужели это правда?» Все изменилось, но не изменилось ничего. И потом, когда она отвезла его на вокзал к поезду на Лондон и они прогуливались взад-вперед по перрону, она чувствовала какую-то отстраненность от происходящего. Он сказал, что должен в общих чертах обсудить со своим старшим братом, как будет проходить ее обращение в иудаизм, каких действий от нее будут ожидать и много ли времени все это займет, а также о финансовых деталях брачного соглашения и так далее.

Этого ведь не могло быть на самом деле, правда?

Когда подъехал поезд, она закрыла глаза и поцеловала его в губы. Это было вовсе не так неприятно, как она опасалась.

– Ты сделала меня таким счастливым, – сказал он.

Вернувшись домой, она села писать письмо премьер-министру.

Милый, думаю, будет правильно прямо сейчас предупредить тебя, что вскоре мне, возможно, придется поговорить с тобой о моем будущем. Это станет настоящим испытанием твоей любви ко мне. Но если она так сильна, как ты говоришь и как я сама твердо верю, то ты найдешь в себе силы порадоваться за меня и дать мне совет. Понимаю, что ты можешь почувствовать себя несчастным, но обещаю тебе, что меньше всего хотела бы этого. И хотя моя жизнь и мое положение могут измениться, ничто не изменит моих чувств к тебе…

Обычно слова давались ей без усилий. Но на этот раз, составляя письмо, подготавливающее почву, она вымучивала каждую фразу, придумывала намеки, а не объяснения, словно дипломат, и испортила несколько черновиков, прежде чем осталась довольна результатом.

Глава 30

Следующим вечером, незадолго до полуночи, премьер-министр вернулся на Даунинг-стрит с обеда и увидел на столе дожидавшееся его письмо от Венеции. Завтра он должен был выступить перед пятью тысячами рабочих военных заводов Ньюкасла, но написал пока только половину речи и собирался поработать над ней ночью. Однако тут же отложил дела в сторону, чтобы выяснить, что хотела ему сказать Венеция.

Он не сразу осознал тяжесть полученного удара.