Он аккуратно сложил банкноты и поместил их в блокнот.

Придя вечером домой, он обнаружил в ящике письмо от брата. Оно было написано на маленьком официальном бланке. Без даты и обратного адреса.

Привет, старик, просто хочу сообщить, что прибыл во Францию. Не могу сказать, куда именно, но догадываюсь, что ты сам все быстро разузнаешь. Настрой у нас с ребятами бодрый, так что не волнуйся, скоро увидимся. Береги себя. Вечно твой, Фред. P. S. Вот это поможет тебе сохранить в памяти мою противную морду.

В конверт была вложена павильонная фотография цвета сепии с Фредом в военном мундире. Он стоял, положив руку на простой деревянный стул, на фоне нарисованной стены с увитыми плющом дорическими колоннами.

Димер внимательно рассмотрел ее. Перед камерой Фред выглядел скованным и неловким, совсем непохожим на себя. Димер поставил фотографию на каминную полку и вышел в сад. Лето подходило к концу. Солнце уже опустилось за ломаную линию соседних крыш, небо горело алым и пурпурным, как будто город был охвачен огнем. Димер полил цветы и попытался представить, как Фред устраивается на ночлег где-то во Франции. В палатке, или на постое в каком-нибудь деревенском доме, или прямо в поле. Все это казалось нереальным – его брат собрался воевать с немцами.

Налив кошке молока в блюдце, Димер отправился в паб через дорогу. Посетителей уже выгоняли на улицу, и он вспомнил, что теперь по Закону о защите королевства все пабы закрывались в половине десятого. Ничего не оставалось, кроме как ложиться спать. Но он беспокоился за Фреда, за свое задание в Холихеде, а в голове все крутились воспоминания о премьер-министре и Венеции Стэнли, стоявших вдвоем в саду дома десять, и лишь спустя несколько часов ему удалось уснуть.

Глава 14

Пенрос-Хаус,

Холихед

Пятница, 21 августа 1914 года

Мой милый, твое письмо только что пришло. Разве это не ужасно, что мы не можем быть вместе в мой день рождения? Твое появление было бы лучшим подарком для меня. Твои прекрасные слова о мечте раздвинуть неумолимые барьеры времени и пространства и свести на нет расстояния бесценны для меня. Помнишь 44-й сонет Шекспира?

Эти строки, милый, выражают мои чувства куда лучше, чем я могла бы сама.

Единственный в пятницу утренний прямой поезд на Холихед отходил с вокзала Юстон в восемь тридцать, и, судя по толпе, собравшейся у выхода на перрон, половина Лондона стремилась попасть именно на него. Как только убрали барьер, Димер вместе со всеми бросился на штурм и мчался по вагонам до тех пор, пока не нашел пустое купе третьего класса. Он поставил саквояж на багажную полку и сел у окна за мгновение до того, как в купе ввалились три поколения шумного ирландского семейства и заняли все оставшиеся места, усадив детей на колени взрослым. По их разговорам Димер понял, что они собираются пересесть на паром в Дублин и, стало быть, останутся с ним на всю шестичасовую поездку.

Поезд тронулся вовремя, медленно проезжая мимо почерневших от дыма домов и фабрик Северного Лондона. Среди бесконечной болтовни и грохота колес трудно было даже просто листать «Таймс», не говоря уже о том, чтобы сосредоточиться на чтении, но и то, что он сумел уяснить, не слишком обнадеживало. Линию фронта на карте изобразили жирной пунктирной линией, и при всех расточаемых похвалах мужественно обороняющейся бельгийской армии было ясно, что они отступают. Немцы уже заняли Брюссель, и теперь только крепости в Льеже и Намюре преграждали им дорогу в Северо-Восточную Францию.

Димер бросил читать, предложил свою газету ирландскому дедушке и следующие пару часов глазел в окно на городки, деревушки и уродливые скопления фабрик Западного Мидленда. Он понимал, что должен составить план, чтобы немедленно приступить к делу по прибытии в Холихед, какую-то легенду, объясняющую его интерес к Венеции Стэнли, но в голову ничего не приходило.