— Простите, сэр… — повторяешь ты.

Папа отвечает:

— Не за что извиняться, ты ведь и сама не знала. Откуда тебе было знать?

В папином голосе слышится дрожь. Я его уже выучил: еле сдерживается, чтобы не заплакать. Он тянется к тебе, вроде как с желанием приобнять, но ты отпрыгиваешь и врезаешься в стол. Папа понимающе опускает руку: сейчас ты больше жертва насилия, чем его дочь, и прежней, возможно, никогда не будешь.

С тех пор как ты нашлась, папа сидит дома. Он взял на работе так называемые «дни без содержания», поэтому деньги ему пока не платят, хотя, по правде, у нас их и так достаточно. Папа — трудоголик. Когда вы с мамой исчезли, он предпочитал пропадать все время на работе, нежели сидеть дома со мной. Мы ни разу никуда не выбирались на каникулы, да и в принципе никак не развлекались. Он думает, что не имеет права чему-либо радоваться. Его «Пассату» с пробегом в сотни тысяч миль уже двенадцать лет, хотя он легко мог бы ездить на таком же «Мерседесе», какой только что купили соседи.

— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает папа.

Я захлопываю дверь, специально с грохотом скидываю на пол рюкзак, чтобы вы услышали, что я дома, и прохожу в кухню.

— Ну и как? — спрашиваю и, взяв яблоко, вгрызаюсь в него.

В ответ молчание.

— Гипноз то есть, — чавкая, поясняю я, раз вы оба не отвечаете. — Как все прошло?

— Хорошо, — говорит папа и тут же принимается делать ужин: достает из холодильника фарш, а из шкафчика — сковороду и аккуратно, лишь бы не напугать тебя громким звуком, ставит. — Было полезно, мы многое узнали. Не зря сходили.

Да уж, подробный ответ, ничего не скажешь.

Я перевожу взгляд на тебя — стоишь, плечи опущены, голова повисла. Снова откусив яблоко, я задаю уже более конкретный вопрос:

— И что именно узнали?

Поначалу вы оба молчите, не хотите рассказывать, но в конце концов тишина прерывается.

— Гуса не существует, — говоришь ты, шаркая ногой и смотря на нее сквозь свисающие на лицо волосы.

От шока у меня отвисает челюсть.

— В смысле — не существует?

Вся покраснев, ты объясняешь:

— Он не настоящий. Я его выдумала.

Ну, уж это совсем ни в какие ворота! После всего, что папа сделал для тебя, взять и выкинуть такую дичь! Поставить на уши и папу, и полицию из-за пацана, которого и в помине не было…

— Зачем ты так поступила? — недоумеваю я.

— Я не хотела…

— Как это «не хотела»? — злюсь я. Нельзя вдруг нечаянно выдумать человека — ты специально это сделала, хотела привлечь к себе внимание.

— Перестань, Лео, — твердо говорит папа, нахмурив брови.

Но перестать я уже не могу.

— Она врунья, папа!

На ваших лицах появляется такой ужас, словно я тебя только что стукнул.

— Не смей обзывать свою сестру!

— Но она врунья!

— Нет.

— А кто она тогда? Шизик?

Слово само собой срывается с губ. Я и не думал специально вести себя как придурок, но, выходит, повел. Просто я вне себя! Я-то думал, мы с тобой сближаемся, думал, ты начинаешь мне доверять… Выходит, ошибался.

— Лео, черт подери! Заткнись сейчас же! Ты сам не знаешь, о чем говоришь.

За всю жизнь папа ни разу не приказывал мне заткнуться. От его крика ты до смерти пугаешься и, вся трясясь, начинаешь плакать. Хотя, может, и боишься ты тоже не по-настоящему. Может, просто дурачишь нас.

Папа уговаривает тебя присесть, дает воды и таблетку, которую прописала психиатр.