Я не заслуживаю его после всего, что натворила. Он такой хороший!.. Не выдерживая, я почти сразу же высвобождаюсь из его объятий.

— Что с тобой, Мередит? — недоумевает Джош.

— Ничего, — резко отвечаю я. — Нормально все.

— Не похоже, что нормально.

— А я говорю, нормально.

С головой погрузившись в интернет, я ищу на его просторах ответы. Как именно человек умирает, если его сбивает автомобиль? Пишут, что чаще всего смерть наступает из-за травмы головы, а также поражения органов, внутреннего кровотечения, повреждения крупных артерий. Обилие информации засасывает меня, как черная дыра. Из-за силы удара — согласно законам Ньютона — Шелби должно было отбросить от машины, а она лежала прямо перед ней. Напрашивается вывод, что Шелби не стояла и не шла, а зачем-то наклонилась — например, шнурок завязать. Разве можно вообразить себе, что тебя вдруг убьют, пока ты всего-навсего завязываешь шнурок?

Ищу я ответ и на другой вопрос: может ли труп издавать звуки? Оказывается, да. Когда человека после смерти двигают, из него иногда вырывается воздух, и получается как будто бы хрип или стон.

Не перестаю прокручивать в голове те минуты. Что же именно я слышала, когда мы укладывали Шелби в багажник? Действительно ли просто воздух вышел из трахеи? Или она была жива? Отлетела ли Шелби от машины, а затем приземлилась перед ней или просто упала, как костяшка домино?

Впрочем, теперь не важно, как именно все было. Главное, что Шелби больше нет.

Как-то утром стою перед шкафом, выбираю, что надеть. Мозг кричит: «Да выбери уже хоть что-нибудь!» Нерешительность меня парализует. И так постоянно, причем не только с одеждой, а с каждым из миллиона мелких решений, которые нужно принимать ежедневно. У ног крутятся дети, ссорятся, но у меня нет сил их разнимать. Их голоса звучат невнятно, словно я под водой, а они на поверхности. Просто застываю и слепо гляжу в бездну собственного шкафа.

Наконец я все-таки выбираю, во что одеться. Сажусь в машину, развожу детей, хоть Лео и плачет в очередной раз, не желая оставаться у Шарлотты. Не могу больше жить и думать только о том, что мы с Беа натворили. До сих пор помню, как автомобиль врезается в Шелби, и то отвратительное ощущение, когда спустя пару мгновений наезжает на ее тело — и не один, а целых два раза.

Меня без конца мучают всевозможные «а что, если». А что, если бы я уехала тогда домой с Джошем? Что, если бы мы с Беа не стали пить еще один, последний, коктейль? Что, если бы я сама села за руль? Что, если бы Шелби шла по тротуару? Что, если бы у нее не развязался шнурок и она не наклонилась его завязать — если, конечно, все было именно так?

Чувство вины — очень тяжкий груз. Я под ним сгибаюсь.

Еду в магазин. Водить машину больше не доставляет мне радости. Я стала чересчур бдительной. Еду на скорости ниже положенной. Стоит заметить боковым зрением даже малейшее движение, и я тут же давлю на тормоз. Сердце при этом каждый раз начинает бешено колотиться. Боюсь не сама пострадать, а того, что кто-то пострадает. Потные руки скользят на кожаном руле, никак не могу схватиться покрепче. Автомобили вокруг то и дело сигналят мне. Из-за излишней осторожности я сама стала угрозой.

В магазине я покупаю одеяло — шерстяное, в клетку — и в одиночку везу его туда, где последний раз видела Шелби. Приходится какое-то время побродить, потому что не узнаю́ пока ни деревья, ни берег; впрочем, с того дня еще и река поднялась.

Погода стоит ужасная, ветер, дождь и ни лучика солнца.

Наконец я нахожу Шелби. С ее смерти прошло несколько дней, и от увиденного мне становится дурно. Тело в основном все еще под землей, однако дождь немного смыл с нее покров из листьев и земли, и Шелби стала частично видна.