В перчатках я достаю из упаковки одеяло и, подойдя к Шелби, накрываю им оголившиеся участки тела. Смотреть не хочу, но отвести взгляд не получается. То, что я вижу, чудовищно. Там, где кровь под действием силы тяжести осела, Шелби стала синюшно-фиолетовой. Ее ноги — один сплошной синяк. На нее слетелись мухи: жужжат вокруг, облепляют… Пытаюсь отогнать их, но те не боятся — улетают и тут же прилетают снова.

Присмотревшись, я замечаю на теле Шелби личинок.

Единственное, о чем я не подумала, так это о собственных следах на земле. Только уже на обратном пути обращаю на них внимание. Детективных передач я пересмотрела немало, а потому знаю, что именно на этом преступников и ловят. На долю секунды меня посещает мысль оставить следы. Тогда все будет отдано на волю судьбе, и если полиции суждено меня поймать, значит, так тому и быть. Наверное, в глубине души именно этого я и хочу — чтобы меня поймали.

И все же так я не могу. Снимаю обувь и возвращаюсь. Упав на колени, ползу спиной вперед и затираю руками следы от подошв. Под конец я вся перепачкана грязью. Дождь частично ее смывает, а остальное уносится на мне в машину.

На полпути к дому сворачиваю к краю дороги из-за приступа рвоты.

Шелби по-прежнему одна, зато теперь ей хотя бы не холодно. Только эта мысль помогает мне пережить ночь.

Лео

Наши дни

Перед сном ко мне в комнату приходит папа. Я в это время сижу за алгеброй. Из всех предметов практически только она одна мне и нравится, потому что есть либо правильный ответ, либо неправильный. Никакой неопределенности, в отличие от жизни. Жизнь — сплошная неопределенность.

— Можно войти? — спрашивает папа.

— Твой дом — ты и хозяин, — я пожимаю плечами.

— Не надо так, Лео.

— А как надо?

Обычно я не такой упертый.

Папа входит и садится на край кровати. Я отворачиваюсь.

— Я тебе кое-что скажу, главное, выслушай. Ты с ней слишком суров.

Я поворачиваюсь обратно и смотрю ему в глаза. Захочу — в любой момент развернусь на стуле снова.

— Слушаю, — раздраженно говорю я. Всю жизнь стараюсь вести себя по-взрослому, поэтому приятно хоть разок почувствовать себя ребенком.

С каждым днем папа все больше стареет. Сразу после маминой смерти он постарел лет на десять, а когда нашлась ты — еще на десять. Седые волосы, живот, круги под глазами от недосыпания. Нормальную еду почти не ест, зато заедает свою депрессию чипсами и пивом. Отсюда и живот.

А когда-то папа был спортсменом. Я сначала не поверил, когда он рассказал, что еще до моего рождения бегал марафон. Так прямо и заявил ему: мол, не втирай. Тогда папа в доказательство показал медаль. При мне же он бегал только тогда, когда где-то появлялась весточка о тебе.

Сам я не помню, каким папа был раньше. На фотках и на видео он просто мачо какой-то — мышцы, густые темные волосы. Тогда они еще не были, как сейчас, жидкими и седыми, да и улыбка была искренней, не натянутой. А сейчас папа совсем себя запустил.

— Психиатр мне объяснила, — начинает он, — что, находясь столько лет в темном замкнутом пространстве, человек рано или поздно оказывается на грани безумия. У него нарушается восприятие времени, сон. К тому же из-за невозможности видеть возникает сенсорная депривация, то есть когда на один из органов чувств прекращается внешнее воздействие. Это охренеть как уничтожает людей, Лео.

От неожиданности я застываю. Так грубо папа никогда не выражался.

— Друг Дилайлы был просто-напросто галлюцинацией, но для нее самой он был реальнее реального.