Черные каменные волноломы блестели и, постепенно уходя в воду, исчезали в темноте ночи. Здесь, хотя еще и пахло горелым жиром, океан заметно давал о себе знать. Продавец сосисок зычным голосом продолжал зазывать:

– Проголодались! Отличные горячие сосиски! Все покупаем сосиски!

Я увидел его стоящим за передвижным прилавком. Дела его шли неплохо, он едва успевал длинной вилкой накалывать сосиски, и мне пришлось подождать, пока он останется один, – Как называется вот та, дальняя? – спросил я, указывая носом.

– "Монтесито", – он посмотрел на меня ровным взглядом.

– Может ли парень с умеренными деньгами провести там время?

– Какое время? Я громко рассмеялся.

– Горячие сосиски! – скандировал он, – Отличные горячие сосиски! – он понизил голос, – Женщины!

– Не‑а. Я имею в виду комнату с мягким бризом, хорошей едой и полным спокойствием. Хочу отдохнуть. Он отодвинулся, – Я ничего не слышу, что вы говорите, – сказал он и продолжал зазывать.

Он еще продал немного сосисок. Не знаю, почему я с ним заговорил. Просто у него было такое лицо. Молодая пара в шортах купила у него сосиски и пошла дальше. Рука парня обхватила девушку за плечи. Они на ходу кормили друг друга.

Продавец подошел на ярд ближе и оглядел меня.

– Сейчас я свистну Пикардийский Роз, – сказал он и помедлил. – За это вам надо будет заплатить.

– Сколько?

– Пятьдесят. Не меньше.

– Хороший у вас город, – сказал я. – Прохладный.

– Да, сегодня утром еще был прохладным, – он растягивал слова. – Но почему спросили меня?

– Не имею понятия, – ответил я и бросил долларовую бумажку ему на прилавок, – Положи ее в банк или свистни Пикардийских Роз.

Он взял доллар, свернул его вдоль, затем поперек, потом снова вдоль. Положил долларовый комок на прилавок и щелкнул по нему. Сложенная купюра стукнулась о меня и бесшумно упала на землю. Я нагнулся, поднял ее и быстро повернулся. Но сзади не было никого, похожего на шпика.

Я подошел вплотную к прилавку и снова положил на него доллар.

– Люди не бросают мне деньги, – отчеканил я. – Они мне их вручают. Не возражаете?

Он взял доллар, развернул его, разгладил и спрятал под фартук.

– Говорят, деньги не пахнут, – хихикнул он. – Иногда меня это удивляет.

Я ничего не сказал. Еще несколько человек купили сосиски. Становилось все холоднее.

– Я бы и не пытался пробраться на «Королевскую корону», – сказал продавец. – Она для маленьких белочек, привязанных к своим орешкам. Вы, сдается мне, детектив, но это ваше дело. Надеюсь, вы хорошо плаваете.

Я отошел от него, удивляясь, почему я подошел сначала к нему. Просто так, по наитию. Ведь действуя наугад, прогоришь. Очень скоро проснешься с полным ртом предчувствий или чего‑то еще.

Я прошел немного и оглянулся. Никто за мной не шел. Я отыскал ресторан, от которого не несло подгоревшим маслом. Вошел в зал. За бамбуковой занавеской просматривался коктейль‑бар. Какая‑то красотка с покрашенными хной волосами сладострастно била по клавишам и пела «Лестницу к звездам», фальшивя на полтона.

Я жадно проглотил сухой «Мартини» и поспешил назад за бамбуковую занавеску в обеденный зал.

85‑центовый обед по вкусу напомнил почтовый мешок, и его мне подал официант, выглядевший, как человек, способный избить меня за 25 центов, перерезать мне глотку за 60 центов и похоронить меня в бетонном гробу на дне океана за полтора доллара за вычетом подоходного налога.

Мэллой был огромных размеров, но не более шести футов и пяти дюймов ростом и, пожалуй, не шире, чем пивная бочка.