Внезапно до нее донесся звук, который ни с чем иным не перепутает никто в этих местах, — топот копыт. Она метнулась в тень деревьев, не желая, чтобы ее разглядели в ночи.

Но и она сама мало что смогла разглядеть — слишком черна была ночь. Только то, что ехали двое в седле, — это точно. Так же точно, как и то, что одна из двоих была женщина. Кто еще может так смеяться, как женщина, которую посадил мужчина перед собой в седло? Севастьяна сама так смеялась, зная, как мужчине нравится такой бездумный смех. Она сама так сидела не раз, отправляясь на свидание со Степаном подальше от людских глаз. И молила при этом Бога, чтобы ночь была чернее черного, Как сейчас.

Севастьяна улыбнулась. Значит, кому-то сильно повезло.

Она вышла из тени и устремилась к мосткам. Вода Лалы темнела и чуть-чуть серебрилась. Молодой месяц все же напоминал о себе — он тут, он просто мал, но уже завтра станет больше. Но куда устремилась пара? Она ехала в сторону дальнего леса, где непроходимая тайга и едва заметные тропы. «Да зачем же так далеко-то?» — изумилась Севастьяна.

Но, видимо, есть на то своя причина. А ей нет никакого дела, уверяла она себя. Однако что-то не позволяло Севастьяне с этим согласиться. Как-то так выходило у нее в жизни — случайная мысль, случайная встреча всегда имели свое продолжение.

Пахло водой и травой, в которой все еще цвели головки клевера и мелкие белые ромашки на тонких ножках. Милые цветочки, но куда им до тех, что растут в саду у Марии. Снова она мысленно завернула к Финогеновым и увидела цветущие розы под окном. Она и подумать не могла, что привезенные Марией из Москвы черенки роз превратятся в такие кусты — загляденье.

Предлагала она и ей:

— Хочешь, посажу перед твоим окном? Скажу, что с ними делать. Ты ведь любишь все красивое, верно, Севастьяна?

— У меня в-о-он сколько черенков, они все под моим окном, за всеми надо ходить. Чтобы из них тоже розы выросли.

Что ж, сироты для нее — главное в жизни, все эти подкидыши для нее как послушание. Она его исполняла, она и дальше будет исполнять, каким бы трудным дело ни было. Ради благоденствия детей она готова не только в драку вступить, но и под юбку кому угодно заглянуть.

Севастьяна развязала узелок и принялась за дело. Обрывки карт уплывали, увлекаемые течением. Севастьяна чувствовала все большую уверенность в том, что она не ошиблась. По тому, как вертелись на поверхности воды легкие обрывки бумаги, чувствовала она еще одно — тревоги ожидают дом Финогеновых, и очень скоро. Потому что большие деньги — слишком уж они манки для Павла, чтобы он не попробовал их отбить.

Но как он это станет делать — вот о чем ей надо догадаться.

Севастьяна еще немного постояла у реки, а когда из виду пропало последнее пятнышко, пошла от воды, трижды оглянулась, как положено, и отправилась домой.

Воспитательный дом стоял на берегу — ухоженный, надежный, это было видно даже сейчас, когда рассвет вот-вот должен был забрезжить. А ведь он таков, потому что Федор Финогенов честно исполняет отцовскую волю. А Павел…

Она прибавила шагу.

Этот дом стал ее домом давно, еще при Степане, а в своем собственном доме она не помнит, когда была в последний раз. Так неужели из-за Павла все переменится?

Она не допустит.

В ту ночь Севастьяна все-таки заснула, но уже под самое утро…

Севастьяна заходила к Марии и Лизе каждый день. Иногда ей казалось, что в голове у нее совсем помутилось. Она напрочь перестала их различать. Кажется, вот что-то мелькнуло от прежней Марии, она так морщит губы, когда не получается узор кружева. Но, Господи, стоит посмотреть на другую — то же самое. Как назло, Анна куда-то провалилась, а она наверняка могла хоть что-то подсказать. Сестры отпустили ее, мол, попросилась, встретила знакомую по прежней жизни.