Анна вышла за дверь, сестры обнялись, а Мария прошептала Лизе:

— Все получилось. Даже Анна не поняла, кто из нас кто. Поздравляю нас!

Они поцеловались.

— Знаешь, Лиза, я теперь, кажется, перестану беспокоиться так, как раньше. Я теперь знаю: Лиза — это я.

— А я — Мария.

В это время Севастьяна завершала дневные дела в воспитательном доме. Она уже потянулась за бархатной сумочкой, в которой были, как всегда, фляжка, табакерка с нюхательным табаком, кое-какие булавки. Дверь за спиной открылась, она обернулась и удивилась:

— Павел? Снова удостоил вниманием? — Голос Севастьяны был грудной, обманчиво мягкий. — Чему обязана на сей раз?

— Вопрос есть один, Севастьяна. С ним и пожаловал.

Павел без приглашения уселся на канапе, на котором она обычно сидела за рукоделием, а какая-нибудь ученица устраивалась на подножной скамеечке и, наблюдая, училась вязанию.

Он положил ногу на ногу.

— Задавай свой вопрос. Но учти сразу, — предупредила Севастьяна, — я загадки не отгадываю.

— Хотя и могла бы, — ухмыльнулся Павел.

— Не для всякого, — с похожей ухмылкой ответила она.

— Ладно. Это правда, что Мария зачала?

Севастьяна открыла рот, изображая полное потрясение.

— Неужели она сама тебе призналась?

Он повел плечом:

— Если бы от меня, то призналась бы непременно. Какая из женщин станет таить такое счастье? — Павел ухмыльнулся.

— Это уж точно. Весь город знал бы, да по всей Лале от начала и до конца пронеслась весть.

— Так тебе она ничего не сказала? — Голос Павла стал серьезным. — Ты, говорят, от них не вылезаешь, с тех пор как Федор отплыл, — напирал он.

— А тебе-то что за дело? — огрызнулась Севастьяна. — Не в твой дом хожу.

— Ничего, скоро и этот дом моим станет.

— Да как же это? Сам говоришь, она зачала. Стало быть, никакой надежды на то, что он твоим станет. — Севастьяна почувствовала, как лицо ее раскраснелось, но ей было все равно. Не с царским сыном говорит.

— Ладно, сейчас речь не о том. Так знаешь ты или нет? Она тебе сказала?

— Так она же не от меня понесла. Откуда мне знать?

— Смеешься! Насмешничаешь все время! — Павел скривил губы. — Еще этого не хватало, чтобы баба от бабы могла понести. Вот бы дожили до светлых времен. — Он фыркнул с отвращением, как лошадь, которую шутник пытался напоить брагой вместо ключевой воды.

— А может, когда-то и сумеют, — бросила Севастьяна, желая зацепить гостя посильнее.

— Ага, сумеют, когда люди будут о трех головах.

— Так разве это головой делается? — Темные брови взметнулись. — Вот не знала.

— Не ерничай, — осадил ее Павел.

— А что делать, если ты пристал как банный лист. Я тебе сразу сказала: загадки не отгадываю. А если бы она и понесла, страшно тебе стало бы, да? Хоть в петлю? — Она, не мигая, уставилась на него, не желая пропустить даже мельчайшей перемены в чертах. Перемен не случилось, лицо его было словно каменное, и Севастьяна продолжила: — Ох, вижу теперь, грехи твои тяжкие. Долги твои длинные, Павел.

— Дни острожные длиннее любых долгов, Севастьяна. — В голосе младшего Финогенова не было прежнего ухарства. В нем звучала лишь неизбывная тоска.

— Вот так плохо? — в вопросе Севастьяны прозвучало участие.