— Рада… Ох, рада… Вижу, что рада мне. Не обманешь, — говорил тогда Анисим, стискивая руку Анны повыше локтя.

Она вспыхнула от его прикосновения. Никто никогда не вызывал в ней такого огня. Силой бесшабашной и лихой веяло от этого человека. Ах, как не хватало ей этого ощущения с тех самых пор, как они расстались. Как тосковала Анна по простору, которого столько было кругом и, кажется, во всем мире, но невозможно одной кинуться в этот простор! Потеряешься. А вот с ним бы… Но его рядом не было.

А больше ей было не с кем. Но хотелось, как, видимо, захотелось ее бабке, которая бросилась в объятия русского плотника, посланного поучиться в Голландию мастерству. То было время, когда русский царь Петр Первый желал обучать ремеслам, умениям и наукам свою молодежь. Но молодежь училась не только тому, за чем послана.

Когда плотник вернулся с голландской женой, тесно им стало ходить в колючем ярме на шее — подчиняться тем, кто выше родом, но ученым меньше, чем они. Молодые сбежали из столицы в глухой вятский край, в городок под названием Кукарка.

И что же? Это от ее бабушки пошло умение плести кружева, и нет иных кружев на севере, цена которых была бы выше. Да и плотник оказался не промах — он, рассказывают, говорил, что кружева еще красивее, когда рассматривать их поверх сосуда с вином, а уж потом за них платишь.

Не простое вино он гнал на своей винокурне, а кое-что покрепче…

Но Анна всегда хотела вернуться в Европу. Для начала она собиралась добраться до Москвы, наняться горничной в богатый дом. Но не случилось, на ее пути попался Анисим, после той встречи она оказалась не в стольных городах, не в городе своих грез — Париже, а сначала в Вятке, потом в Лальске. Что ж, богат этот купеческий город, а дом Финогеновых — из первых в нем.

Полюбила она и Марию, которая давала ей столько свободы, сколько хотела сама Анна. И Лизу тоже. Кто бы другой отпустил ее и прошлым летом и сейчас, кроме как эти сестры, которые стали друг для друга горничными? Они и Наталью отпустили, которая не слишком-то понравилась Анне своими парижскими замашками.

Сестры с тех лор, как уехал Федор, одинаково одевались и причесывались. Они стали как одно лицо и одно тело. Анна, которая давно перестала удивляться их сходству, сама их путала не раз, особенно поутру, когда их лица были одинаково бледны. Они даже ели одно и то же. Но Анна привыкла и перестала удивляться.

Когда Анисим подошел к ней на площади, взял за руку и оглядел с ног до головы, она уже знала, что пойдет с ним, куда бы он ее ни позвал. И нет ей дела ни до кого.

— Ты все так же хороша, как тогда…

Тогда — означало многое в ее жизни. Тогда — ей было меньше лет, чем сейчас. Тогда — все то, что произошло в Кукарке.

Тогда тоже была ярмарка, на которую она вынесла свои кружева. К ней подошел молодой щеголь, окинул взглядом, обвел рукой прилавок и сказал:

— Все мое.

Она молча подняла к нему заалевшее лицо.

— И ты тоже, девушка, — добавил он таким голосом, от которого ее сердце готово было лечь ему на ладонь.

Анна медленно сложила кружева и протянула их мужчине.

Он взял всю стопку, потом схватил за руку.

— Деньги — после.

Она не выдергивала руку, словно завороженная его силой. Не об этом ли она мечтала и томилась ночами в своей девичьей постели? Так что ж сейчас-то противиться?

Он вел ее через ряды, и не пугали ее взгляды торговцев — да их и не так много было, этих взглядов. У каждого своих дел по горло и своего интереса. Но все же перехватила несколько — не могла не насладиться завистливыми девичьими. Он вел ее так, словно навсегда хотел сделать своей.

Никто не знал этого мужчину в высоких черных скрипучих сапогах, подпоясанного кожаным дорогим ремнем.