Следующие несколько месяцев мы виделись с Дафни довольно часто, и, как правило, эти встречи происходили так, что у Бекки не было возможности получить представление о характере наших взаимоотношений. Она раскрыла мне глаза на мир моих новых покупателей и даже устраивала мне экскурсии по магазинам одежды, картинным галереям и театрам Уэст-энда, которые хоть и не ставили пьес с полуголыми девицами, но доставляли мне удовольствие. Я уперся лишь тогда, когда она попыталась отвадить меня от моих субботних походов на игры «Уэст Хэм» и приучить болеть за команду регбистов под названием «Квинз». Но зато она открыла для меня Национальную галерею с ее пятью тысячами полотен и заронила во мне любовь, которая оказалась ничуть не дешевле, чем любовь к женщине. Не прошло и нескольких месяцев, как я уже сам тянул Дафни на последние выставки работ Ренуара, Мане и даже молодого испанца по фамилии Пикассо, который начинал привлекать к себе внимание лондонского бомонда. В душе я надеялся, что Бекки оценит происходящие во мне перемены, но она не сводила глаз с капитана Трентама.

По настоянию Дафни я начал читать две ежедневные газеты. В качестве таких она избрала «Дейли экспресс» и «Ньюс кроникл», а иногда, когда она приглашала меня на Лаундз-сквер, я даже заглядывал в один из ее журналов: «Панч» или «Стренд». Таким образом я начал открывать для себя, кто есть кто и кто делает что и для кого. Впервые в жизни я посетил Сотби и наблюдал, как пошел с молотка ранний Констебл по рекордной цене в девятьсот гиней. Это было больше, чем стоил весь магазин Трумпера вместе со всеми его потрохами. Но признаюсь, что ни этот величественный сельский пейзаж, ни одна другая картина, выставленная в галерее или на аукционе, не производила на меня такого впечатления, как «Святая Дева с младенцем», полученная от Томми и все еще висевшая над моей кроватью.

Когда в январе 1920 года Бекки представила отчет за первый год работы, я понял, что моя мечта о покупке второго магазина может стать реальностью. Затем без всякого предупреждения в один и тот же месяц на продажу пошли сразу две торговые точки. Я немедленно дал указание Бекки исхитриться и найти деньги для их покупки.

Позднее Дафни предупредила меня по телефону, что Бекки очень трудно найти такую сумму. Или вообще невозможно, подумал я про себя, поскольку все ее мысли сейчас заняты одним только Трентамом и его предстоящим отъездом в Индию. Когда в день его убытия Бекки объявила об их официальной помолвке, я был готов перерезать ему глотку, а заодно и себе тоже, но Дафни заверила меня в том, что в Лондоне найдется по крайней мере несколько молодых леди, которые в то или иное время тоже тешили себя иллюзиями о том, что они вот-вот выйдут замуж за Гая Трентама. Однако сама Бекки была настолько уверена в серьезности намерений Трентама, что я не знал, кому из двух женщин мне верить.

На следующей неделе в магазине появился мой бывший командир с перечнем покупок, которые ему велела сделать его жена. Я никогда не забуду, как он достал кошелек из кармана пиджака и рылся в нем в поисках разменной монеты. До этого момента мне никогда не приходило в голову, что полковники тоже живут на нашей грешной земле. Он ушел, пообещав прислать мне два билета по десять фунтов на полковой бал. Слово у него оказалось таким же крепким, как и сам он.

Моя эйфория — еще одно слово, позаимствованное у Гаркорт-Браун, — от встречи с полковником длилась примерно сутки, в конце которых Дафни сообщила мне, что Бекки ждет ребенка. Первое, что я почувствовал, было глубокое сожаление по поводу того, что я не убил Трентама на Западном фронте, вместо того чтобы помогать ему спасти свою жизнь. Я был уверен, что он немедленно вернется из Индии, чтобы жениться на Бекки до рождения ребенка. Мне была ненавистна сама мысль о его возвращении в нашу жизнь, но я был вынужден согласиться с полковником, что джентльмен не мог поступить иначе, не сломав судьбу Бекки.