— Те из них, кто остался, — сказал Чарли, поворачиваясь, чтобы уйти.

Ему оставалось только явиться к казначею и получить свое последнее денежное содержание и проездные документы, прежде чем оставить военную службу.

— Трумпер, с вами хочет поговорить дежурный офицер, — сказал ему сержант-майор, когда он покончил с последней, по его предположениям, служебной обязанностью.

«Лейтенанты Мэйкпис и Харви навсегда останутся в моей памяти моими дежурными офицерами, — думал Чарли, возвращаясь через плац к ротной канцелярии. — Теперь их место постараются занять какие-нибудь безусые юнцы, так и не понюхавшие пороха».

Чарли собрался было отдать лейтенанту воинскую честь, но вспомнил, что он уже не в форме, и просто снял кепи.

— Вы хотели видеть меня, сэр?

— Да, Трумпер, по личному делу. — Молодой офицер коснулся коробки, стоявшей у него на столе. Чарли не видел, что лежало внутри.

— Оказывается, Трумпер, ваш друг рядовой Прескотт оставил завещание, по которому все его имущество переходит к вам.

Чарли не смог скрыть своего удивления, когда лейтенант подтолкнул к нему коробку.

— Проверьте, пожалуйста, содержимое и распишитесь.

Еще одна призывная карта появилась перед ним. Под напечатанным на машинке именем рядового Томаса Прескотта шла запись, сделанная лихой размашистой рукой. Под ней была нацарапана в виде «X» подпись сержанта-майора Филпотта.

Один за другим Чарли стал извлекать из коробки находившиеся там предметы. Губная гармошка Томми, вся заржавевшая и разваливающаяся на части, семь фунтов одиннадцать шиллингов и шесть пенсов денежного довольствия, каска германского офицера. Затем Чарли достал маленький кожаный футляр и, открыв его, обнаружил военную медаль Томми со словами «За храбрость в бою», выбитыми на обороте. Он вынул медаль и сжал ее в руке.

— Должно быть, славный и храбрый был малый Прескотт, — сказал лейтенант. — Весельчак и тому подобное.

— И тому подобное, — согласился Чарли.

— А также и верующий?

— Нет, я бы не сказал, — ответил Чарли, позволив себе улыбнуться. — А почему вы спрашиваете?

— Картина, — сказал лейтенант и опять показал на коробку. Чарли наклонился вперед и с недоверием уставился на рисунок «Дева Мария с младенцем». По размеру он был около восьми квадратных дюймов и заключен в рамку из тика. Он достал картину и держал ее в руках.

Глядя на темно-красные, лиловые и синие оттенки красок, которыми была выписана центральная фигура, он не мог отделаться от ощущения, что уже видел это изображение где-то. Через несколько мгновений он положил картину в коробку вместе с остальным имуществом Томми.

Чарли надел свое кепи и, повернувшись, пошел с коробкой в одной руке, коричневым свертком из бумаги — в другой и с билетом до Лондона в верхнем кармане.

Шагая от казарм к станции, он раздумывал, сколько же времени должно пройти, прежде чем он сможет ходить нормальным шагом. Дойдя до караульного помещения, он остановился и обернулся, чтобы в последний раз окинуть взором плац. Группа зеленых новобранцев маршировала туда-сюда под руководством нового строевого инструктора, в голосе которого звучала такая же решимость, как когда-то у сержанта-майора Филпотта, стремившегося не допустить, чтобы хоть одна снежинка смогла опуститься на плац.

Чарли отвернулся от плаца и двинулся в путь к Лондону. Ему было девятнадцать лет от роду, он только что отслужил военную службу, но теперь стал на пару дюймов выше ростом, узнал, что такое бритва, и даже чуть было не потерял однажды невинность. Он выполнил свой долг и чувствовал, что, по меньшей мере, может согласиться с премьер-министром в том, что участвовал в войне, чтобы положить конец всем войнам.