|
Он пялится в стекло, на своё отражение, а потом медленно поворачивается.
И смотрит прямо на меня.
— Если ты это видишь, — Воронцов усмехнулся, — значит, мои подозрения верны и твой Дар гораздо сильнее, чем показываешь. Я понял ещё там, на сцене, когда ты влез мне в голову и вытащил то, что не должен был увидеть никто.
Сказать, что я охренел, — это не сказать ничего. Чёртов Апогей заготовил специальное воспоминание для меня. Типа записал послание и оставил лежать прямо на самом виду, чтобы оно сразу попало мне в руки как грёбаное письмо. Это как вообще?
— Мы сейчас, скорее всего, сидим на уроке, — продолжал Воронцов, — и я не могу сказать всё это вслух. Ты уже понял почему — по всей Башне стоит прослушка. Кое-где я её заменил, не без помощи Пульса. Кое-где не могу. Иначе Совет заподозрит. Поэтому я приготовил для тебя это воспоминание.
Воронцов помолчал, а потом вдруг тихонько рассмеялся.
— Боже… многое отдал бы сейчас, чтобы увидеть твои настоящие эмоции. Вот тебя, наверное, плющит от шока. Но не будем тратить время. Я должен рассказать кое-что важное.
Он отошёл от окна, встал ровно посредине комнаты.
— Ты думаешь, одарённые появились просто так? Природа, гены, счастливый случай? Нет. Одарённых делают. Вернее, не так. Их сделали много лет назад. Одарённых придумал Совет. И делать начал не после Года Ноль, а задолго до него. Брали детей — из приютов, из бедных семей, из тех, по кому никто не станет плакать. Вводили сыворотку. Большинство сдыхало. Кому-то везло.
Картинка на секунду дрогнула. Очень быстро, прямо в этом воспоминании, мелькнуло ещё одно. Размытое, нечёткое. Та самая операционная — белый кафель, скучающие люди в халатах, палка у детской шеи. И тут же исчезла.
— Я был одним из первых, — невозмутимо вещал Воронцов. — Вернее, не так. Нас было трое, тех, кто выжил и у кого сыворотка сработала по полной. Она не убила меня, а сделала одарённым. Я мог менять вес чего угодно — от камня до горы. Мог летать как чёртова ракета. Мне тогда только исполнилось десять.
Пауза.
— Год Ноль устроили не Бог и не природа. Это проект Совета. Наше первое полноценное задание. Я обрушил ледники. Они сползли в океан за считаные недели. Стикс их растопил — вода его слушается, ты знаешь. А Панацея… Панацея была рядом, чтобы мы не сдохли от перегрузки. Поддерживала нас, пока мы спускали старый, привычный мир в сортир, как дерьмо.
Я слушал Воронцова и отчётливо понимал — это правда. То, что он говорит, — грёбаная правда, о которой не знают все остальные.
— В моём личном деле написано, что мне тридцать пять, — Апогей усмехнулся. — На самом деле, как ты понимаешь, я намного, намного старше. Но Совет решил сделать ход конём. После Года Ноль меня, Панацею и Стикса припрятали от лишних глаз до поры до времени. Потом подобрали мальчика, максимально похожего на меня. Это было несложно. Каждый раз, когда он совершал очередной «подвиг», я находился рядом, в тени. На самом деле это работал мой Дар, а пацан… он просто играл роль. Когда мальчик подрос, его… — Воронцов замялся на секунду, — его убрали. Скажем так. А я смог выйти под свет софитов. Со Стиксом и Панацеей сделали то же самое. Нашли им подростков-двойников. Сначала в Девятке было всего трое членов, и Девяткой нас никто не называл, потом появились остальные, по одному.
Воронцов заложил руки за спину, прошёлся по комнате, остановился, снова посмотрел вперёд.
— Я рассказываю тебе это не просто так. Ты должен понять одну вещь, прежде чем решишь, на чьей стороне будешь. Совет — не спасители. Совет — палачи, которые сначала утопили половину планеты, а потом слепили из этого красивую сказку и полвека доят выживших. А мы с тобой, Псих… мы с тобой одной крови. |