Изменить размер шрифта - +

Взамен я пока ничего не требовал. Не потому что весь из себя скромный. Нет. Я просто готовил одну очень большую просьбу. В моей голове начал формироваться план, как попасть в Центр без последствий, и главная роль в этом плане была отведена Барсукову.

Правда, прежде чем озвучивать Барсукову эту самую просьбу, следовало разобраться с одной мелочью.

А точнее — с большой такой, жирной проблемой.

Весь мой охренительный план держался на закрытом блоке в Центре Реабилитации. Там, по идее, искусственно лепят одарённых из детей, там же должны быть документы, которые ищет Зубов. Всё логично, всё складно.

Только вот незадача. Существование этого блока — не факт. Это версия. Догадка цербера, высказанная в грязной арке возле салона Аллочки.

«Чисто теоретически самое подходящее место».

Теоретически, мать его.

А просить Вектора я собирался не теоретически. Мне нужно, чтобы он прыгнул в конкретную точку. Реальную. Ту, которая существует не в предположениях Зубова, а на самом деле.

Прыгать наугад, в надежде, что цербер угадал, — идиотизм.

Значит, сначала надо убедиться, что блок реально существует. И желательно узнать, где именно он находится, чтобы Вектору было куда целиться.

Вопрос — как?

Ответ пришёл сам собой. Даже противно, до чего очевидный.

Панацея.

Она типа сотрудник медицинской корпорации. Мотается по больницам и санаториям Раменского, светлый ангел Конфедерации, спасительница больных детишек. К тому же «мамочка», как и Апогей, в курсе тех экспериментов, которые мутит Совет.

Оставалось всего ничего. Влезть ей в голову. Затея паршивая с какой стороны ни глянь.

Панацея — не горничная, с которой можно снять верхушку между делом. И не Вектор, который сам подставляет башку в обмен на передышку от боли. У неё, как у любого одарённого, нет ауры. Вакуум, глухая стена. Чтобы влезть, придётся пробивать эту стену, как я пробивал Апогея на сцене. Блондиночка может почувствовать. К тому же она прекрасно работает с телом, а значит, совсем точно заметит чужое присутствие.

Если подружка Воронцова хоть на секунду ощутит, что телепат ковыряется в её мозгах, — всё. Больше такой возможности не будет. То есть у меня всего один шанс и нет права на ошибку.

Момент подвернулся сам, на третий день, через час после урока с Воронцовым. Я как раз позавтракал и собрался идти к Вектору.

Вышел из апартаментов, двинул к лифту. Но не дошёл. Где-то в противоположном конце коридора, в районе комнат Апогея, кто-то очень зло шёпотом что-то вычитывал неизвестному собеседнику. Голос был женский. Скорее похожий на змеиное шипение.

Я замер, прижался к стене. Осторожно продвинулся в сторону, откуда доносились звуки.

Панацея и Воронцов. Они стояли в нише у панорамного окна. Апогей не улыбался. Вообще. Физиономия у него была мрачная, взгляд опущен вниз. Блондиночка говорила что-то ему в лицо, быстро, резко, тыкала пальцем в грудь. Слов я почти не разбирал — долетали обрывки: «…ты не понимаешь…», «…угробишь всех…», «…сколько раз повторять…».

Старая песня, судя по всему.

Апогей ответил — коротко, спокойно. Так тихо, что я не разобрал. И это спокойствие Панацею добило. Она буквально взорвалась от ярости. Мне показалось, дамочка сейчас натурально вцепится в смазливую рожу предводителя Девятки.

«Если хочешь забраться стерве в голову — делай это сейчас».

Впервые за эти дни Мозгоед выдал целое предложение. Лениво, будто нехотя оторвавшись от своих обид.

«Смотри-ка, ожил», — отозвался я.

«Не язви. Я тут, между прочим, страдаю. Мне тяжело принять всплывшие воспоминания. Но раз уж ты собрался лезть в сознание этой сучки, грех не подсказать.

Быстрый переход