– Мне нравится, когда человек предполагает худшее, – одобрил Ханн. – Сунем‑ка мы этот снимок под микроскоп. Если белые линии записи о дне рождения прерываются черными, значит, вдавленности от букв появились на бумаге позже, чем паста. – Ханн вперился в окуляр микроскопа, настроил фокус. – Ничего подобного. Наоборот, черное перекрывается белым. Паста поверх углублений.

– Значит, записку о самоубийстве точно написали до  записи о дне рождения.

– Точно. Видимо, ты знаешь, когда имел место день рождения этого загадочного Джона?

– Да. Больше трех месяцев назад.

– М‑м. Тогда это не очень‑то обычное самоубийство.

– Так и есть. Можно мне забрать фотографию, которую ты сделал?

– Конечно, бери. Это позволит не слишком трепать оригинал. – Ханн вытащил этот оригинал из ЭСД и вложил обратно в папку.

– Сделаешь для меня еще одну вещь, Томми?

– Какую?

– Посыпь своим волшебным порошком и записку о самоубийстве.

– Ты и ее хочешь проверить – нет ли там следов более ранних записей? Но у тебя ведь уже есть эта история насчет дня рождения.

– И я это уже оценил. Но мои братья по оружию там, на севере, не все сходятся во мнении относительно этого дела.

Ханн посмотрел на него; бледно‑голубые глаза что‑то вычисляли.

– Ладно, сделаю.

Он повторил привычную процедуру – увлажнил записку, уложил ее под пластик, дал электрический разряд. Потом посыпал кусок пластика порошком.

– Похоже, тут много следов от более ранних записей, которые делали в этом блокноте. Если хочешь, можно положить под микроскоп и разобраться, какие из них делали раньше.

– Посмотри, – сказал Кардинал. Он взял фото, вылезшее из щели. Записка о самоубийстве была здесь написана белым по черному. Но в верхней части снимка, по центру, обнаружилось кое‑что еще – четко отмеченное черным тонером.

– Покрупнее, чем тот, другой, – заметил Ханн. – И никакого шрама. Я не эксперт, но я бы сказал, что тут большой палец совсем другого человека.

Чуть позже Ханн проводил его до лифта; какое‑то время они стояли молча, ожидая, пока придет кабина. Потом отрывисто прозвенел сигнал, возвещавший о ее прибытии. Кардинал зашел внутрь и нажал на кнопку первого этажа.

– Эй, послушай, – окликнул его Ханн голосом человека, который долго что‑то обдумывал. – Вся эта петрушка никак с тобой не связана? Я имею в виду – лично? Ты – не этот Джон, про которого написано в блокноте?

– Спасибо за всю твою помощь, Томми, – сказал Кардинал; дверцы между ними закрывались. – Очень тебе признателен.

Они отправились в Алгонкин‑Бей в тот же день, а значит, за сутки Кардинал с Келли должны были вместе провести в машине в общей сложности восемь часов. Обратный путь был молчаливым.

Кардинал спросил у Келли, как все прошло с ее подружкой.

– Отлично. По крайней мере, она хотя бы не превратилась в овощ, не то что Ким. Она не отошла от искусства, и у нее, кажется, есть определенное представление о том, что происходит в мире.

Келли крутила прядь своих сине‑черных волос и глядела в окно. Кардинал вспомнил, как его собственные друзья менялись к этому возрасту. Многие перестали им интересоваться, когда он стал полицейским; а немало его торонтских приятелей вычеркнули его из памяти, когда он вернулся в Алгонкин‑Бей.

– Никогда ничего не знаешь о людях, – говорила Кэтрин.