За содержание ты не получишь ни одного балла, Перри. Но потом Делорм подумала, что, может быть, это все, что требуется сказать, когда собираешься сойти со сцены. Нет, спасибо. С меня хватит. Продолжайте без меня, ребята. Возможно, Перри Дорн, очистив предсмертную записку от всего лишнего, довел ее до самой сути: «Дорогая…»

Можно было бы решить, что так поступают невезучие люди, думала Делорм: полнейшие неудачники или же те, у кого нет никаких перспектив. Но она уже достаточно повидала на своему веку, чтобы заключить: каждый может счесть суицид возможным выходом. Умные и глупые, уродливые и красивые: всякий может в любой момент выйти из игры. Но почему именно в это время? Почему в октябре? Знаний Делорм о самоубийствах хватало на то, чтобы понимать ошибочность распространенного мифа: на самом деле у самоубийц не бывает никакой «рождественской лихорадки» – во всяком случае, в провинции Онтарио. Хуже всего этот показатель в феврале. В чем есть свой смысл, поскольку к февралю тебе успевает настолько осточертеть снег и холод, что самоубийство кажется разумным вариантом. Вот почему с наступлением февраля практически все население Алгонкин‑Бей перемещается во Флориду или в бассейн Карибского моря.

Зачем убивать себя осенью? В это время здесь так красиво, холмы набухают умопомрачительными красками. Осенью Делорм чувствовала себя счастливее всего. Именно осенью, а не под Новый год она принимала важные решения. Возможно, это было просто наследие системы образования: ведь именно осенью приходишь в класс с яркими новенькими тетрадями, и их чистые свежие страницы призывают тебя писать аккуратно и подробно. Но чем дальше движется учебный год, тем сильнее твои записи деградируют, превращаясь в какие‑то малопонятные почеркушки, лишь зря терзающие память, если они вообще как‑то с ней перекликаются. Но эти первые несколько дней, когда воздух уже приносит первые освежающие ноты зимы и небо пламенеет, точно газовый факел, – в такие дни просто невозможно не быть счастливым: по крайней мере, так было у Делорм. Несмотря на то что чуть ли не каждое лето приносило ей очередное романтическое разочарование, осенью ее сердце всякий раз вновь наполнялось надеждой.

Снаружи солнце сияло настолько ярко, что парковка была похожа на передержанную фотографию. А внутри все, что не окрасилось кровью, было серым, обесцвеченным, точно одежда, которую слишком много раз стирали.

Хлопнула притянутая пружинами дверь, и вошел Бёрк, зажав в кулаке блокнот.

– Осмотрел его машину. Заднее сиденье забито новыми книгами, папками и всяким барахлом.

Бёрк старался, чтобы его голос звучал грубо, но лицо у него было бледное, а рука дрожала.

– Мы нашли его студбилет, – сообщила Делорм. – Слушай, Ларри, может быть, поедешь домой и полежишь? Парень разворотил себе голову прямо у тебя на глазах, такое не переживается за пять минут.

– А ты посмотри на это.

Он протянул ей лист бумаги – дорогой бланк с красным гербом вверху. Дата – начало апреля.

– «Дорогой мистер Дорн, – прочла она. – Мы рады сообщить вам, что университет Мак‑Гилл принимает вас на дипломную программу по математике. Если учесть вашу выдающуюся успеваемость в Северном университете, полагаем, можно с уверенностью предположить, что на ваше обучение будет выделен значительный грант. По получении одобрения со стороны отдела поощрения студентов ваши личные траты, по всей вероятности, сведутся к оплате аренды жилья и других расходов на проживание. Мы с нетерпением ждем вас осенью». Учебный год начался давным‑давно. Если его приняли в Мак‑Гилл, почему он не там, в Монреале?

– Видимо, у парня не хватает винтиков в голове, – предположил Бёрк.