– Никак нет, господин гауптман. Пленные не оказали никакого сопротивления, – сухо отрапортовал обер‑лейтенант. И тон, и манера обращения к начальнику безукоризненно корректны, но в глазах скрытая враждебность. – Мои солдаты несколько переусердствовали.

– Все правильно, обер‑лейтенант, все правильно, проворковал одобрительно Шкода. – Это опасные люди, а с опасными людьми иначе нельзя. – Отодвинув кресло, гауптман легко поднялся на ноги, обойдя стол, остановился перед Андреа.

– Опасны, кроме этого типа, не так ли, обер‑лейтенант?

– Он опасен лишь для своих приятелей, – кивнул Турциг.

– Я вам о нем уже докладывал, господин гауптман. Он и мать родную продаст, лишь бы шкуру спасти.

– И клянется нам в преданности? – задумчиво произнес Шкода. – Вот каков один из наших доблестных союзников, обер‑лейтенант. – Вытянув руку, гауптман резко опустил ее. На щеке Андреа остался кровавый след от перстня с печаткой, надетого на средний палец. Вскрикнув от боли, грек схватился одной рукой за лицо, а другой инстинктивно закрыл голову.

– Весьма ценное приобретение для вермахта, – вымолвил гауптман. – Вы не ошиблись, обер‑лейтенант. – Заячья душа.

Реакция на удар – вернейший тому симптом. Любопытно, задумчиво продолжал немец, – как часто крупные люди оказываются малодушными. Очевидно, природа как бы компенсирует приобретение одного качества потерей другого... Как тебя зовут, мой храбрый друг?

– Папагос, – угрюмо пробурчал Андреа. – Петрос Папагос.

– Отняв от лица руку, он посмотрел на нее расширившимся от ужаса взглядом и принялся суетливо тереть ее о штаны. Шкода с насмешкой наблюдал его испуг.

– Не переносишь вида крови, Папагос? – спросил гауптман.

– Особенно своей?

После краткой паузы Андреа поднял голову. Казалось, он вот‑вот заплачет.

– Я всего лишь бедный рыбак, ваше благородие! воскликнул грек. – Вы надо мной смеетесь, говорите, что я, мол, не выношу вида крови. Так оно н есть. Страдания и войну я тоже не выношу. Не нужно мне это ничего! – чуть не взвизгнул он, бессильно сжав огромные кулаки. Лицо его болезненно сморщилось. Отчаяние было изображено столь убедительным образом, что Мэллори было решил, что Андреа вовсе и не разыгрывает комедию. – Оставьте меня в покое! – продолжал он жалобным голосом. – Видит Бог, никакой я не военный...

– Весьма неточное определение, – сухо произнес гауптман.

– Кто ты такой, видно каждому. – С задумчивым видом постукивая по зубам темно‑зеленым мундштуком, офицер продолжал:

– Так ты рыбак, говоришь?..

– Это предатель, будь он проклят! – вмешался Мэллори: слишком уж заинтересовался немец личностью Андреа. Круто повернувшись, гауптман остановился перед Мэллори и, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, насмешливо оглядел новозеландца с ног до головы.

– Вот как! – произнес он после некоторого раздумья. Перед нами великий Кейт Мэллори! Совсем не то, что наш упитанный и робкий друг, который сидит там на скамье. Не правда ли, обер‑лейтенант!? – И, не дождавшись ответа, спросил:

– В каком вы чине, Мэллори?

– Капитан, – лаконично ответил новозеландец.

– Ах, вот как! Капитан Кейт Мэллори, известнейший в мире альпинист, кумир довоенной Европы, покоритель самых неприступных вершин. – Покачав головой. Шкода прибавил:

– И какой бесславный конец... Не уверен, что потомки сочтут ваше последнее восхождение выдающимся спортивным достижением.