– Риг, ты тут поджаришься, – рассмеялась она и взяла его за руку. – Пойдем позавтракаем. Я на рынке хлеба купила.

Гейнс покачал головой.

– В чем дело?

Когда он не ответил, Алиссия отпустила его руку и сказала:

– Так и знала. Так и знала! Риг, ну это они так празднуют контракт с миром.

Она наклонилась вперед, глядя на него, но он по-прежнему ничего не понимал. Город как очередной «спиритуалистический двигатель». Как это объяснить? О, под рынком простирается цепь известняковых пещер. Типичный карст. Когда идет дождь, система пещер переполняется примерно через час, но стоит воде подняться до определенного уровня, как выскакивает воздушная пробка.

– Система опорожняется так же быстро, как наполнилась. Стоки уходят. Дождь очищает всё, а потом в городе начинается праздник, с фейерверками и пирушками, очень красивый. Все чистые и свежие, в лучшей одежде. Они были грязные, а стали чистые. Риг, ты разве не понял?

Она схватила его за руку, но он не шевельнулся.

– Ну как, отличается это от ритуалов исходных обитателей там, на вершине холма, когда они проводились – сто тысяч лет назад? Отличается это от вашей гребаной войны? Ну давай, Риг, признай: отличается ведь?

Гейнс уставился на нее. Полтора года назад она писала ему: «Крики птиц все страньше и страньше. Я сижу и пересчитываю колонны вокруг фонтана, а туристические ракеты взлетают вокруг меня в небеса, как чемоданчики с дешевыми сувенирами. Мне это так нравится! О, Риг, прилетай!»

– Мне просто нужно уладить этот вопрос, – сказал он.

Алиссия одарила его ядовитым взглядом, а он ее – рассеянной улыбкой.

– Между нами и вправду имеются различия, – сказал он. – Вижу, ты разочарована.

Вдруг все его внимание переключилось на входящий вызов.

– Что? Что вы имеете в виду – снова изменился?

Как только он закончил разговор, о чем бы там ни шла речь, в пятидесяти футах над домом безмолвно появился спикировавший с орбиты на термоядерных движках «Шестой маршрут», который прежде, с момента прибытия, шнырял вокруг второй точки Лагранжа. Алиссия неодобрительно посмотрела на корабль, потом на Гейнса.

– Убери это чучело отсюда, – велела она. – Не хочу я, чтоб оно рядом крутилось. Только не сегодня.

Она ушла в дом.

Долгое падение Перл, с рассвета до росистого заката, окончилось. Она лежала на боку посреди палубы из аллотропного углерода, подняв колено, изогнувшись в пояснице и упираясь локтем, так что верхняя часть туловища была приподнята и искривлена. Из угла рта вытекало нечто вроде зубной пасты, придавая ей успокаивающую человечность. В полете с ней что-то произошло: она выглядела частично женщиной в платье с рюшечками из ткани с металлическим отливом, сшитым по моде пятисотлетней давности, а частично кошкой. Стоило Гейнсу моргнуть, как восприятие субъекта менялось: иногда на всю верхнюю часть тела, иногда только на руку или ногу. Конечности, кожа, костяк – все у нее было немного неправильное. Порой под женской плотью проглядывала длинная кошачья морда, а временами наоборот. Глаза ее, становясь человеческими, выражали почти гипнотическое спокойствие и удивление, словно она искала ответ на какой-то вопрос и не находила его, а может, оттого, что ее застигли в очень сложном и приятном даже для наблюдателя дезабилье; кошачья шерсть по краям изображения впитывала свет, уводя взор в разрежение, турбулентность и, наконец, прозрачность.

Трудно было не придать результирующей химере артистического толкования, не воспринять ее картиной или статуей, а может, репродукцией персонажа одного из религиокультурных пантеонов Древней Земли.