– Кинни, убери это! Кинни, ах ты жучара, ну убери это!

Платье Ирэн было наполовину задрано выше талии, а трусики приспущены; она садилась и начинала мочиться, но после двадцати секунд записи медленно выбиралась на дорогу, чтобы выблевать, гладко и обильно, из другого естественного отверстия. В холодном воздухе поднимался пар. Примерно через минуту Ирэн отпускало. Тело еще немного кренилось вперед, а зад выгибался назад, лицо прижималось к дороге, после чего, переменив пару вариантов равновесия, Ирэн оседала в позу эмбриона. Шляпка с нее сваливалась, весело катаясь по дороге туда-сюда. Оператор пытался было проследить за ней, но после нового приступа смеха запись обрывалась.

– Очень сентиментальная запись, знаю-знаю, – говорила она Толстяку Антуану. – Но мне так нравилась эта шляпка. И болеро с маленькими атласными рюшечками. – Такая одежда, пыталась пояснить Ирэн, в большей мере семиотическое явление, чем одежда как таковая. – Семиотика в действии. – Вздохнув, она накрыла его руку своей. – Это был прекрасный мир. И временами, как сейчас, когда мы с тобой сидим в каюте уютного маленького корабля, со всей этой новой отделкой, я продолжаю считать его прекрасным.

Ей во время съемки было так хорошо, что она ни хрена об этом не помнила.

– Да блин, я иногда теряюсь в догадках, я ли это!

Толстяк Антуан извинился за свой хохот.

– У каждого есть право повеселиться, – добавил он. – В наше время жить и так трудно.

Он улыбнулся и накрыл ее руку с кубиком своей.

– Береги его, – сказал он.

Каждый кому-нибудь да важная персона

Ассистентка и тощий коп Эпштейн стояли в переулке, отходящем от Туполев-авеню, где Тони Рено продолжал очищаться от шелухи бренного тела. Они смотрели на труп Тони. Полчаса назад Эпштейн вызвал ассистентку и сказал только:

– У тебя проблемы.

С момента смерти Тони Рено показатель преломления его плоти упал на восемьдесят пять процентов почти по всему электромагнитному спектру, не исключая видимого света. Вследствие этого тело трудно было различить даже в ясный солнечный день. Вокруг него ежедневно клубились стайки туристов, направлявшихся к аркадам на Любичик-стрит, и персональных фолловеров – ребят двенадцати-тринадцати лет, получавших обновленные сводки о состоянии трупа по нейроинтерфейсным каналам. То был народ Тони, а Тони – его символ. Тело становилось все более блеклым, а фолловеров собиралось все больше. Они копировали его темно-синюю куртку от Сэди Барнэм и покупали такую же обувь, как у Тони Рено. Время от времени между поклонниками Тони и уличными торговцами вспыхивали споры. Иногда же фаны затевали споры между собой, обсуждая, что Тони для них значит и к какому типу ролевых моделей должен быть причтен. Они так привязались к Тони, что наверняка покончили бы с собой после его полного исчезновения; к счастью, у пары-тройки фолловеров уже появились собственные поклонники. Эпштейн рассказал ассистентке, что копы следят за их активностью, исходя из неотъемлемого права на защиту коммерческих или религиозных интересов, предоставлявшегося всем в городе Саудади.

– Итак, он еще здесь, – сказала ассистентка.

– Еще здесь, – согласился Эпштейн.

– Так в чем ваши проблемы?

– У нас нет проблем.

– А у кого?

– Это у тебя проблемы.

Ассистентка подкрутила оверлеи и воззрилась на труп.