– Марни, все ошибаются.

– Дело не в ванной.

– А в чем тогда?

Марни отвернулась и взглянула в окно.

– Я болею, а ты с ресепшионистом сцепилась.

– Он надо мной подтрунивал.

– Я болею, – тупо повторила Марни. – Я бы на скан не пошла, если бы хорошо себя чувствовала.

– Я думала, ничего страшного. Ты же говорила.

– Ничего страшного. Уверена, ничего страшного. Но дело не в этом. Я тебя прошу не беспокоиться, а ты просто соглашаешься? – Марни раздраженно отмахнулась и вдруг вскочила со стула. – Анна, мы, кажется, теперь в разных мирах живем.

И вышла.

Некоторое время после ее ухода Анна сидела, сложив руки на коленях. Она не понимала, о чем дальше думать и что делать. За большими окнами «У Карлуччо» в дожде сверкнул солнечный луч, в кои-то веки придав Фаррингдону сходство с его романтическим образом из кино. Мимо сновали смеющиеся люди; Анна наблюдала за ними, пока дождь не перестал. Через дорогу мерцала и сдвигалась вывеска аптеки: глаза Анны проследили за ней. Зашипела кофемашина: ее голова дернулась туда. Она слушала разговор за соседним столиком. Входили и выходили посетители. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. «Люди не растут и не меняются», – подумалось ей. Примерно через полчаса вернулась Марни, извинилась и убежала на работу. После этого Анна отправилась на вокзал Ватерлоо и к середине дня была уже дома.

Вышла в сад перекусить и обнаружила, что в ее отсутствие сорняки добрались аж до подножия беседки. На этот раз они стали выше. Толстые ярко-зеленые стебли казались резиновыми на ощупь, колыхались в солнечном свете, словно двигаясь на невидимом ветру, и оканчивались цветками вроде тромбонов или светильников от Тиффани. У основания притулилась кучка инопланетных по виду медных маков; на земле между ними валялась желеобразная требуха розовых и пастельно-голубых оттенков, наподобие той, что приволок ночью кот. Из кустов вспархивали птички всех цветов, но неизменно какого-то одного. Они были похожи на птиц из детских книжек-раскрасок и смотрели на Анну, скосив головы набок. Сама беседка словно бы падала вверх, перспектива ее исказилась, части летнего домика производили впечатление неряшливо, сикось-накось примотанных друг к другу и потом заброшенных; ветхие желтые доски тоже были яркие, как на детской картинке, устремляясь к слишком синему небу. Она открыла дверь с таким видом, словно собралась докопаться до самой сути вещей, но внутри обнаружился обычный садовый хлам. Там было пыльно и жарко, громоздились затянутые паутиной плесневеющие ящики и какие-то предметы археологического оттенка. Садовый инвентарь. Неиспользованные вещи. Вещи Тима или Марни отмечали ошибки и неверные решения многолетней давности: тут скатанный в трубку постер, уже потрескавшийся, так что разворачивать его обратно было бессмысленно; тут куколка с ногами, раскинутыми, словно у танцовщицы на картине Дега. Внезапно ее до колик затошнило от этого зрелища. Чувство это поддавалось контролю не больше, чем загадочное поведение Марни в «У Карлуччо». Она отнесла ланч в дом, выкинула в мусорное ведро и пошла в «Де Спенсер Армс». Там она столкнулась с мальчишкой-собачником, но без собак. Он сидел за столиком в самом дальнем углу летней террасы, обхватив руками колено и бросив рядом на спинку стула куртку, делавшую его похожим на онаниста.

– Если я тебе что-нибудь закажу, – спросила Анна, – ты выпьешь?

– Я ему это на Ниагре говорила, – донеслось оттуда при появлении Анны, – и в Датчете то же самое говорила.

Они напоминали экскурсоводов. «Обычное предупреждение от старости», – подумала Анна.

Она осторожно отнесла напитки за столик.