– Получив эти изображения, я попросил просветить ее по кругу полевым томографом, – сказал Кейс. – Фигня. Все равно что в перламутровую раковину смотреть. – Рентгеновский томограф воспринимал Перл как однородно твердое тело. – Позитронно-эмиссионная карта дала те же результаты. Мы не рискнули облучать ее нейтронами – вдруг в ней осталось что-то от человека?

– Кажется, она падает, – произнес Гейнс. – Застигнута в падении.

А ее тело выгибалось такой дугой, что лишь верхняя левая часть грудной клетки касалась пола. Правая нога отведена градусов на тридцать от горизонтали, другая немного согнута в колене; разведены так широко, как только позволяет платье. Она была боса. Руки, протянутые в обе стороны, загибались к потолку палаты; ладони раскрыты, пальцы в замедленном движении то скрючивались, то расслаблялись. Платье медленно колыхалось, как если бы через Старую Рубку дули сильные потоки воздуха. В целом было похоже, что Перл падает с большой высоты.

– Как близко я могу подойти? – спросил Гейнс.

– Как хочешь, – ответил Кейс.

Гейнсу казалось, что она так сконцентрирована на внутренних ощущениях, как умеют лишь тяжелобольные. Когда он шепнул: «Хай, ты кто? Что тебе в себе не нравится?» – она посмотрела сквозь него, едва заметно изогнулась, пытаясь приблизить тело к линии падения; на лице ее написаны были страх и гнев. Он встал на колени и стал наклоняться к ней, пока их лица не сблизились на восемнадцать дюймов, а ближе придвинуться не смог. Им овладело чувство вторжения в чужое личное пространство или чего-то похуже. Он ожидал, что ощутит потоки воздуха вокруг нее, колышущие платье, но почувствовал противоположное: мертвый штиль.

– Я чувствую, как от нее исходит тепло, – сообщил он Кейсу.

– Другим кажется, что они слышат голос, – сказал Кейс, – но слишком далекий, слов не разобрать. Или что-то обоняют, быть может духи. Кажется, что все описывают одно и то же ощущение, как могут. Но пока никто не понял, что это такое. Ты чувствительней большинства.

– А у нее изо рта вроде какая-то паста лезла?

– Она то появляется, то исчезает, – ответил Кейс. Радиосигнал, добавил он, транслируется на очень низкой мощности. Очень локальный. – Если она к чему-то подключена, то оно уже здесь. Оно в Лабиринте.

– Господи, Кейс, у нас есть хоть какое-то представление, откуда она взялась?

Кейс удивленно посмотрел на него.

– Нет, – сказал он. – И вот еще: временами ее пробивают конвульсии. Она пускает слюни – мы не сумели собрать ни капли этой жидкости, – потом образ на миг меняется и бледнеет. На миг она кажется совсем другим человеком, женщиной куда старше. Еще ничто здесь не завершено.

Все ошибаются

В девять часов утра в приемной радиографического отделения госпиталя Святого Нарцисса, что в Фаррингдоне, яблоку негде было упасть от женщин, чья тревога проявлялась через текст. Большие пальцы их сновали по клавишам телефонов с яростной скоростью; глаз они не поднимали, будто опасаясь выдать взглядом какую-то тайну своего диагноза. Приемная тому способствовала. Она напоминала не так зал ожидания, как стилизованную версию последнего: тихий постмодерн, ряды стульев у стен, обивка теплых спокойных оттенков серого и голубого, потолочные светильники вроде перевернутых фарфоровых чашек, чистые маленькие круглые столики, заваленные глянцевыми журналами и брошюрами по недвижимости, которых все равно никто больше не читает.