– Работяга ты, значит, Чжаньич… – с деланным сочувствием протянул Капитан. – Низший класс. Плохи твои дела, плохи… Благодарности тебе не помогут – тут политическая статья. Изменой попахивает.

На кухне хрипло прокашлялся репродуктор, зашипел и радостно начал играть гимн Империи – старинную мелодию «Калинки» в аранжировке Пекинского биг-бэнда балалаечников и техно-акынов. Гнусавый голос запел о величии шестиглавого енота, его любви к свободе и непримиримости к врагу. Пять утра, все верно.

Честным людям пора на работу, а вот нечестным сейчас тошно…

– Зачем запрещенные предметы хранишь? – перекрикивая радио, заорал Капитан. Выключать репродуктор было запрещено, а про регуляторы громкости никто даже не слышал. – Не любишь власть имперскую, гаденыш?

– Никак нет, люблю! – привычно прокричал Липатов. – Слава Императору! Все на борьбу с мелкими недостатками! Колосись, гаолянь! Славься край наш, цветущий чере-о-о-мухой, шестиглавого знамени сын!!!

Победная песня была глуповата словами, но это нормально для подобных композиций во все времена. Главное, петь погромче, иногда смахивая несуществующие слезы со щек.

Капитан дослушал куплет до конца, после чего деловито взял Липатова за уши и слегка отодвинувшись назад с удовольствием ударил его коленом в лицо, резко дернув задержанного на себя и вниз.

– Ы-ы-ы… – заплакал Липатов, выплюнув зуб. Слезы смешивались с кровью, капающей из разбитого носа и сочащейся изо рта. – Зафем вы таф срафу?!..

– Молчи, тварь! Быстро рассказывай, откуда запрещенный предмет, кто сообщники, что задумали против Сына Неба и Земли?

После этих слов все пятеро, включая Липатова, сделали синхронное движение руками – сложили ладони перед лицом и ткнулись в них лбами. Из репродуктора неслись последние новости о скором гниении западной конфедерации, повышении надоев черноморских дельфинов и рекордном урожае шишек хмеля на Вологодчине.

– Нашел на улице, – утерев кровавые сопли рукавом, быстро и сбивчиво отвечал Липатов, заискивающе улыбаясь в камеру. – Вчера. Иду со смены, гляжу – блестит что-то. Не рассмотрел, виноват, сунул в карман и пошел. Господин капитан!..

– … госбезопасности! – подсказал Востриков, не опуская камеру. – Именовать господина полностью, сокращение карается химической кастрацией.

– Господин капитан госбезопасности! Смилуйтесь! Ошибся, готов искупить… Я же верный сын Родины, подданный Его Императорского величества! Я же… Не арестовывайте, умоляю!

Пафос момента был смазан сочным плевком кровью себе под ноги – глотать уж очень противно. Липко и солоно.

Капитан посмотрел на Липатова с отвращением:

– Предмет найден не вчера, а не менее недели назад, уже врешь, подлец! Показывал другим подданным – отягощающие обстоятельства. Не сообщил и не сдал в госбезопасность. Идейный ты враг, Фархад Липатов! Закоренелый. Электростул по тебе плачет. Впрочем…

Липатов часто-часто закивал, прижимая руки к груди. Он искренне надеялся, что морок сгинет, его, конечно, накажут – двадцать ударов палками. Ну пусть пятьдесят! Но не арест, не казнь…

– Впрочем, ты можешь наказать себя сам. Добровольно. Следствию меньше хлопот и родня не пострадает. Что скажешь, а? Веревку мы тебе дадим. Мыла нет, Чжуаньич, не взыщи. Санкции же. Который век санкции, не любит нас гнилой запад.

Кто-то из бойцов хохотнул в полутьме разоренной квартиры. Капитан строго глянул в ту сторону, смех мгновенно иссяк.

– Выпить бы на прощание… – грустно сказал Липатов и снова сплюнул кровью.