Как же не вовремя умирают любимые, особенно когда они еще и ученые.

А ведь она любила его, на самом деле любила – просто он, привыкший жить наукой, открытиями и лекциями, этого так и не понял. И кем она была для него – тоже не понимал, пока там, в пещере, еще светящейся оплавленными краями, не наклонился над мертвым телом Мари. Ведь они могли быть вместе и дальше. Могли бы.

Но нет.

* * *

Когда Джонатан выбрался из саркофага, в куполе было пусто.

– Бо! Он что, ушел?

– Да, капитан. Проверил работу капсулы, даже со мной попрощался. Скафандр не надел, так и вышел на поверхность – в рубашке и домашних брюках. Вы же велели оставить прежние допуски, а они у охранника достаточны и для более безумных поступков. Бластер не взял.

– Давно?

– Через час после начала Гонга. Как раз максимальные разряды шли, вы бы знали, как звенело радио на всех частотах.

Звенело… Да, верно, потому и Гонг. Удивительно красивый звук, кстати, он слушал записи первой экспедиции еще на Земле. Как будто некто играет на огромном ледяном ксилофоне. Вразнобой, но все вместе – симфония. Гимн Фенерона.

– Погоди, Бо! Через… час?! Он был жив?

– Вполне, капитан. Хотя и не сильно разговорчив, но Маркус и раньше был таким.

Джонатан размял затекшие руки и сел на диван. Какая разница, где разговаривать с искином, он и в туалете услышит.

– Покажи мне запись, как он уходит.

На мгновенно оживших мониторах, до этого тщательно притворявшихся участками глухих пластолитовых стен, пошла запись. Вот Маркус стоит возле саркофага – странно все же видеть самого себя там, лежащим в железном гробу со смотровым окошком. Обходит кают–компанию, касаясь пальцем корешков книг. Зачем-то берет в руки чашку, рассматривает ее, словно видит впервые. Явно уже нарушения мозговой деятельности, но пока жив, жив…

Вот охранник выходит в шлюз. Касается рукой скафандра, но не делает никаких попыток надеть. На шлем и оружие даже не смотрит, нажимает на кнопку открытия перехода.

Джонатан наклонился вперед, всматриваясь, прощаясь с единственным человеком на этой замерзшей планете.

Маркус обернулся, поднял голову и глянул прямо в глазок камеры. На мгновение показалось, что глаза у него стали ярко-синими, совсем чужими. Как у витавров, черт бы их побрал. Вот он что-то сказал. Беззвучно, одними губами. Джонатан вскочил, пытаясь расслышать, но охранник уже отвернулся и уверенно вышел наружу, в подсвеченную неяркими алыми вспышками ледяную метель. Дверь шлюза закрылась за ним.

– Бо, что у него с глазами? И что он сказал?

– Нет информации, капитан. Фиксирую изменение цвета радужки, но причины неясны. А сказал… Там неразборчиво, но наиболее вероятный вариант – «витавры не прячутся». Или что-то вроде.

– Тупая ты все же железка, Бо…

– Да, кэп. Тупая… Таким сделали. Погодите! Есть информация с орбитала наблюдения. Зафиксировано изменение петроглифа на Скале. Даю прямое включение.

Теперь и Джонатан видел, что Скала изменилась. Когда и как это произошло, надо разобраться позже, но он видел в сетке сложных узоров лицо Мари. В пол-оборота, живое, настоящее, словно она смотрела куда-то мимо него и… И улыбалась.

Исследователь готов был поклясться несуществующей шляпой Бо, что он это видел!

А внизу, в череде спиралей и подобия ступенчатых рядов цифр, появилось несколько новых черточек.