Удивительно, но именно сейчас Дарья вспомнила другого Артура. Того, который любил дочку, дарил цветы, устраивал в ресторане шикарные вечера. Она и забыла, что он когда-то был таким. Не часто, но всё же был. И искренне в любви объяснялся, и даже стихи читал. Эти воспоминания теперь вызывали боль. Возникла мысль, что когда-то, давным-давно, она свернула не на ту дорогу, выбрала неверный путь, который привёл к вратам ада. А Артур… он всего лишь одна из жертв её выбора. Как же долго она избегала того, чтобы винить себя, а тут, словно некая дверь распахнулась, и всё запретное хлынуло неудержимым потоком. И ведь не отвернуться, не отмахнуться. И почему именно сейчас, когда злость на саму себя до ужаса несвоевременна? Злость должна быть оружием, а не орудием самоуничтожения! Это всё Гроза! Не иначе сука забралась в голову и корёжит, корёжит разум!

- Ты отдала меня ей! – выкрикнул Артур из зазеркалья. – За что? Никто такого не заслуживает! Ты убила меня, убила, убила!.. Меня жрут крысы. Их тут тысячи. Сотни тысяч. Слышишь, как они пищать? Пи-пи-пи-пи-пи… Мелкие ненасытные твари… Они крадут пространство. Мне тесно, тесно!..

Дарья впервые задумалась о том, что он пережил там, в канализационном колодце. И испытала жалость. Ещё одно несвоевременное чувство. Разбить бы поганое зеркало, да что-то мешало это сделать. Когда лицо Артура исчезло во мраке, Дарья сказала себе: «Я сошла с ума», и тут же повторила вслух:

- Сошла с ума.

А может и нужно быть сумасшедшей, чтобы пытаться противостоять силе, которая чужда для человеческого понимания? Эта мысль вызвала странное возбуждение. Дарья подалась вперёд и прошипела в зеркало:

- Да, я спятила! И я не боюсь!

В темноте появился Пастух. С его седых волос, с бороды, соскальзывали влажные комья земли.

- Ну а ты, что мне скажешь, а? – выпалила Дарья. – Будешь ныть, как холодно тебе в могиле? И тебе нужна моя жалость?

Он не ответил. Его морщинистое лицо медленно растворилось в темноте. Дарья вспомнила, с каким ожесточением и злорадством закапывала беспомощного старика, и снова всколыхнулось чувство вины. Проклятое чувство, вырвать бы его как занозу!

- Я сделала бы это снова! – выкрикнула Дарья упрямо, стараясь верить в свои слова. – Я всё делала правильно! Ну, куда ты исчез, старик? Я не боюсь смотреть в твои глаза!

Ответом ей стал грохот грома, более мощный, чем раньше. Гроза уже была близко.

В зазеркалье появился Алексей.

- Нет, только не ты, - застонала Дарья. – Уходи, прошу…

Ей тяжело было его видеть. Он дрожал и выглядел таким жалким, потерянным. Его кожу покрывал иней, в волосах блестели льдинки. Он походил на человека, отмеченного многовековыми страданиями. В глазах была усталость, которую Дарья не видела даже у узников в подвале. Абсолютная, космическая усталость. Дарье пришла в голову тоскливая мысль, что он целую вечность брёл по ледяной пустыне – одинокий, не знающий надежды. Образ бредущего по ледяной бесконечности Алексея был чётким, как истина, не требующая доказательств.

- Прошу, не говори ничего, - прошептала она. Ей казалось, что в голосе будет та же вселенская усталость, что и в глазах, и это окончательно добьёт её морально. – Молчи, прошу, Лёша.

Он молчал. Из глаз Алексея текли слёзы, застывая искрящимися льдинками на щеках. Дарье хотелось просить у него прощенье, но она понимала: если начнёт – разрыдается, а там и до истерики недалеко. Прощупывая взглядом его лицо, она подумала о том, что толком не знала, как он погиб. Веня сказал – утонул, но сейчас она была уверена: без Грозы тут не обошлось.