|
В редкие мгновения, когда боль отступала, как отступает хищник перед новым броском, Ардиана посещали странные мысли: он представлял себе мир, в течение многих веков страдающий от чудовищных бедствий и катастроф, насылаемых на него какими-то безумными богами. Этот мир содрогался от землетрясений, стирающих с лица земли целые страны, горел в пламени вселенских пожаров, над ним проносились черные торнадо и разрушительные ураганы, его скручивало в судорогах войн и кровавых революций, полосовало сабельными ударами падающих с неба астероидов… Этим миром был он сам, Ардиан Хачкай, и все, что происходило с ним под действием мутной желтой жидкости из шприца Мауро, являлось лишь отражением катаклизмов, сотрясавших целую вселенную, Потом боль возвращалась, вонзаясь в него миллионами клыков и когтей, и образ обреченного на вечные муки мира растворялся в багровом тумане застилавшем глаза Ардиана. Он почти все время кричал, замолкая лишь для того, чтобы сделать новый судорожный глоток воздуха; крик сросся с ним, стал его неотъемлемой частью, вроде руки или ноги, и прекратить кричать казалось так же невозможно, как и перестать дышать. Через неопределенно долгое время Хачкай охрип от постоянного ора, и крик превратился в невнятное сипение, похожее на звук, с которым выходит воздух из проколотой шины. Под конец он потерял способность даже сипеть и только открывал рот, как рыба, задыхающаяся на песке под палящими лучами солнца. Боль вцепилась в него еще сильнее; Ардиан чувствовал, что с него живьем сдирают кожу и посыпают окровавленную плоть едкой солью. Крупные слезы стекали по щекам и попадали в распахнутый в беззвучном крике рот, от их теплого, солоноватого вкуса Ардиану хотелось вывернуться наизнанку. Хуже всего было то, что, несмотря на страшную боль, ему так и не удалось потерять сознание. Желтая дрянь, сжигавшая его тело изнутри, не давала мозгу соскользнуть в спасительную темноту. Прошло сто геологических эпох, и боль начала медленно отступать. Она все еще грызла и терзала его, но уже без прежнего остервенения. Ее огонь продолжал пылать, но объятые им внутренности Ардиана кое-где уже превращались в угли. В какой-то момент Хачкай почувствовал, что к нему возвращается способность связно мыслить, и с ужасом понял, что готов сознаться во всем, лишь бы избежать еще одного укола. Именно в эту минуту дверь с громким чмоканьем отворилась, и в комнату вошел Мауро. — Жив, Хачкай? — небрежно бросил он. — Впрочем, от этого еще никто не умирал. Больно, согласен, но совершенно безвредно. Говорить можешь? Ардиан промычал что-то невразумительное. Он не был уверен в том, что губы и язык станут его слушаться, но перечить следователю боялся. Тот, впрочем, и не ждал от него ответа. — Не можешь пока? Не беда. Три часа уже прошло, ещё минут пять-десять — и ты войдешь в норму. Тогда-то мы с тобой и побеседуем по душам. Ты ведь парень сообразительный, я это уже понял. Во время нашего первого допроса, между прочим, ты находился под действием «сыворотки правды» — слыхал про такую? Эта штука развязывала язык людям куда серьезнее тебя, но мало кто догадывался, что обойти ее можно, просто болтая о чем угодно. О, ты сообразил быстро! Именно поэтому я не стал тратить время зря и решил преподать тебе маленький урок. Надеюсь, ты уже придумал новый способ, как перехитрить старину Мауро? Должен тебя предупредить: врать ты все равно не сможешь, «сыворотка правды» действует долго, а вот если попытаешься опять запутать меня пустой болтовней, получишь новый укол. Понял, Хачкай? Если да, отлично. |
