На стене мое хозяйство стояло целехоньким, стражники честно его не тронули, и я раздул угли в печурке. Работы на вечер хватало, но сперва стоило признаться самому себе, почему ядро вышло таким серым, ведь виноватых тут двое, я и моя спешка.

Первая ошибка кроется в жире, оборонное сало топили в суматохе и особо за качеством не гнались, всей деревней и как попало, никто его не чистил и не процеживал. Так что в горшках вместе с жиром осел весь мусор той готовки, мясные крошки и гарь, а заодно дух, от которого мыло за версту отдает далеко не цветочками. Хочешь светлое мыло — начинай с чистого жира, это правило старше всяких шумеров.

Вторая ошибка сидит в щелоке, точнее в тряпке, через которую я его цедил. Угли и головешки она задержала, а вот тончайшую зольную пыль пропустила насквозь, и вся эта серость честно доехала до готового куска. Но и то и другое можно поправить одним известным способом.

Ядро надо переварить с чистым солевым раствором еще раза два, а лучше три, каждая варка вытягивает муть в темную жижу на дне, и кусок раз за разом светлеет и твердеет, старые мастера звали такую переварку шлифовкой. Вот только на каждую шлифовку уходит соль и целый день, а соль у меня баронская и легла в дело почти вся, да и день нынче стоит дороже соли. Прототипу простительно быть сероватым, его задача доказать, что задумка работает, а красоту наведем, когда развернется настоящее производство и этим всем будут заниматься наемные сотрудники.

Значит, серость ядра будем не лечить, а компенсировать, и компенсировать станем пережиром. Обычно на это пускают что попроще, но у меня случай особый, раз ядро подкачало, пусть пережир будет безупречным, и трехсот граммов Торбова подарка на это хватит с запасом.

Жир первым делом перетопил на самом слабом жару с водой, снял пену, процедил через чистую тряпицу и оставил остывать, после чего сверху застыл ровный белый круг, а вся уцелевшая мелочь ушла в воду. Круг вынул, обсушил и отправил плавиться заново, теперь уже в одиночестве.

Со смолой возни вышло меньше, пару ложек прогрел в черепке, дождался, пока всплывет сор с хвоинками, снял его щепкой и слил чистую часть в жир. Смола плакучей ели в мыле дает двойную пользу, хвойный дух перебьет остатки казарменного наследства, а под такой пеной и царапины заживают шустрее, охотники ведь не от хорошей жизни замазывают раны смолой.

Последней в теплую смесь отправилась ложка меда, и тут я на секунду замер с ложкой над котелком. Переводить такое добро страшновато, Эдвин за эту ложку удавился бы дважды. С другой стороны, мед для практиков сплошная польза, травник сам подтвердил, а мыло у меня в перспективе будут покупать в том числе практики. Ложка утонула в жире, и обратной дороги не осталось.

Само действо много времени не заняло. Ядро я распустил в котелке на слабом жару, подливая воду по глотку и разминая лопаткой, пока масса не разошлась в густую блестящую кашу. Влил туда смесь тонкой струйкой, размешал, и варево на глазах посветлело до легкой желтизны, а пахнуть стало уже не котлом, а хвоей и медом. Снял котелок, дал массе немного остыть и принялся лепить.

Комки выходили размером с ладонь, и из каждого я вылепил плотный брусок с округлыми боками, чтобы удобно ложился в руку и не выскальзывал. Штук восемь набралось, ровно на три кило с хвостиком, и на каждый брусок лег штамп. Руна накопителя, вписанная в букву «Р», мое клеймо еще с кирпичных времен, и пусть теперь оно станет товарным знаком. Кирпичи с этой буквой пережили штурм, авось и мыло не подведет.

Пропустил через штамп каплю Основы, вдавил оттиск в последний брусок и застыл. Ночь над стеной к тому времени вошла в полную силу, и кусок в моей руке засветился.