– Сколько их осталось? – спросил Генка.

– Неважно. Всё равно слишком много для нас. От кого другого они отстали бы при таких потерях, но с нами случай не тот. Им надо отомстить, иначе вся Старая территория будет потешаться над ними. История с тобой, история с Прыгуном, а теперь ещё это… А мы все живы. Оставь они всё как есть – банде конец.

Осмотрев свою царапину на боку, я убедился, что она уже засохла. На ссадину от камня и вовсе не стоило обращать внимания. Бобела тоже куснула пуля, но рана оказалась несерьёзной.

Я здорово устал. Сказывалась бессонная ночь и беготня со стрельбой в лесу, но о привале нечего было и думать. Следовало драпать как можно быстрее и дальше. Задача облегчалась тем, что мы могли идти по прямой, а попрыгунчикам придётся с опаской обходить любую скалу и куст.

Было далеко за полдень, когда Тотигай, вскарабкавшись на утёс, торчавший из песка, словно остров в океане, осмотрелся и спланировал вниз.

– Они тащатся за нами на расстоянии в шесть тысяч шагов, – доложил он, складывая крылья. – Всего двенадцать человек.

– Кого-то они оставили с ранеными, кого-то послали в Харчевню за подводой, – ответил я.

– Бой здесь принимать нельзя, – сказал Бобел. – Они могут нас окружить.

– Я и не собираюсь. Но им не догнать нас, если продержимся до вечера.

– Если продержимся. Мы уже сейчас идём медленнее их. Они-то дрыхли всю ночь.

Воды у нас почти не было, если не считать полупустых фляжек. Большие фляги мы рассчитывали набрать перед самой Границей, но после встречи с попрыгунчиками стало недосуг. Однако Имхотеп захватил с собой в поход все мои галеты, среди которых было двести голубых. Мы уже дважды останавливались, я доставал пластинку с иероглифом, тёр её, и мы по очереди пили из высокого прозрачного стакана, разворачивающегося у меня в руках после этой операции. Ждать наполнения приходилось долго, ведь галеты содержат только твёрдые вещества, а влагу они набирают из воздуха. В мехране, где влажность обычно ноль целых хрен десятых, можно успеть состариться.

Третий раз я опробовал процедуру на ходу, но идти со стаканом, пока он наполнялся, приходилось очень осторожно. Поэтому четвёртую галету, когда опять захотелось пить, бросил в котелок, подвесив его на дуло винтовки.

– До чего хорошо придумано, а? – сказал Генка, отстав от остальных и пристраиваясь рядом со мной. – У нас уже который год спорят, как ибогалы делают их, но воспроизвести процесс пока не удалось.

Надо сказать, умники никогда не называют яйцеголовых яйцеголовыми. Может, дело в том, что до Проникновения так иногда называли самих умников.

– То есть, – поддел я его, – ваша бригада в очередной раз села в лужу, пытаясь разгадать ибогальские секреты.

– Никуда мы не сели! – с пол-оборота завёлся Генка. – Но у нас же теперь ничего не работает! Всё серьёзное научное оборудование – к чёрту! Одни колбы остались. Попробовал бы ты сам провести простейший эксперимент без…

– У ибогалов сейчас тоже ничего не работает, – не стал жалеть его я. – Однако у них, в отличие от вас, продолжают функционировать мозги, и они находят выход из положения. Вот разведение кентавров, к примеру… Они как раз выращивают зародыши в колбах. Я однажды видел такую фабрику в одной из ихних крепостей. Там было полно больших колб с кентаврятами внутри. Они росли без участия всякой там техники, на одном питательном растворе, который им заливали вручную.

– Да, знаю! И вы там всё уничтожили в тот раз, хотя Ибн-Хаттаб чуть не на коленях умолял…

– Да пошёл он, этот твой Хаттаб! – в свою очередь окрысился я на Генку.