Один из индейцев задал мне вопрос, я ему ответил, после чего катоба восхищенно уставились на нее, издавая удивленные возгласы и понимающе кивая.

— Что на этот раз? — строго спросила Диана.

— Они хотели узнать, сколько одеял я отдал за тебя.

— Одеяла? За меня?

Усмехнувшись, я продолжал:

— Я сказал, что мне пришлось выложить пять мушкетов, сотню фунтов свинца, бочонок пороха и десять одеял.

— Но это же неправда! — запротестовала она. — Ты же ничего…

— Ш-ш, тише! — взмолился я. — Для них это огромная цена. Я сказал им, что ты дочь великого вождя, мудрого человека, и еще, что ты — мудрая женщина, травница и знахарка. По их меркам ты весьма важная птица.

— А по твоим, стало быть, нет?

— Разумеется, и по моим тоже! Я же хочу, чтобы они тебя уважали, а для этого должен говорить с ними на том языке, который им близок и понятен. Теперь они считают тебя принцессой.

Утром, еще до рассвета, мы собрались на берегу, чтобы снять «Абигейл» с отмели. Вода из трюма была откачана полностью, и кое-что из груза было перевезено на берег. Корабль еще не успел увязнуть в песке, так что мы привязали к шлюпке свободный конец линя, после чего двенадцать сильных гребцов налегли на весла, и работа закипела. Утро было уже в самом разгаре, когда нам наконец удалось снять корабль с мели и отбуксировать его от берега. Когда весь товар погрузили обратно, день уже клонился к вечеру и можно было ставить паруса. «Абигейл» стояла на якоре у берега, на котором нам с Дианой было суждено обвенчаться.

Я никогда не забуду этой картины. Длинный белый пляж, сверкающий на солнце, рядом бескрайние просторы океана, скудная островная растительность, обступившая нас горстка английских моряков и шестеро индейцев-катоба.

Когда дело было сделано, Джон Тилли на прощанье протянул Диане руку, но, проигнорировав этот жест, она нежно поцеловала его. Мы задержались еще ненадолго, произнося слова прощания, а Диана попросила передать весточку ее отцу, которого мы надеялись в скором времени увидеть. Шлюпка отчалила от берега, и вскоре моряки поднялись на борт своего корабля.

Мы помедлили еще немного, желая убедиться, что с судном все в порядке. Вот уже ветер надул паруса, и корабль стал удаляться от берега, взяв курс в открытое море. Затем мы отправились в глубь острова, туда, где катоба оставили свое каноэ, и только один раз оглянулись назад. Там на фоне вечерней зари виднелись лишь стеньги да верхушки мачт.

Диана молчала. Она вверила себя человеку, о котором почти ничего не знала. Шестерых индейцев она и вовсе видела в первый раз.

Большое каноэ было сделано из березовой коры. На таких плавали гуроны, и они были намного лучше тяжелых, выдолбленных из цельного бревна пирог ирокезов. Мне не составило труда догадаться, что это каноэ, скорее всего, было захвачено в качестве трофея.

Внутренние воды были спокойны, и мы довольно быстро добрались до залива, известного под названием Синепукстент. Катоба, великие воины и следопыты, торопились поскорее возвратиться домой. Переправившись через залив, откуда снова открылся вид на море, мы вошли в устье реки.

На ночь было решено расположиться в лесной чаще, где сосны перемежались с другими деревьями, а одному из индейцев удалось убить оленя, осмелившегося спуститься в сумерках на водопой.

На рассвете мы продолжили путь против течения, пока река наконец не стала настолько мелкой, что нам пришлось идти пешком по воде и тащить каноэ. Река брала начало в болоте, называемом Покомок, через которое мы также переправились. Мы продвигались вначале на юго-запад, затем вверх по течению еще одной протоки, все это время таща лодку волоком.