Чедвик почувствовал, как мышцы у него на шее каменеют.

– Что? Тебя кто‑то обидел? – с беспокойством спросил он.

– Он все разрушил.

– О чем ты? Лучше расскажи‑ка мне с самого начала, Ивонна. Я хочу понять, честное слово, хочу.

Ивонна глядела на него, словно пытаясь найти решение. Наверное, не стоило спрашивать слишком прямо, в лоб, но он действительно хотел знать, что ее тревожит, и на этот раз вовсе не для того, чтобы наказать. В последнее время им было нелегко друг с другом, но он ведь действительно любил свою дочь. В голове у него теснились картины, одна страшнее другой. Может быть, она узнала, что беременна? Как Линда Лофтхаус, когда ей было столько же, сколько Ивонне. Может быть, на нее кто‑то напал?

– Что случилось? – спросил он. – Тебе кто‑то сделал больно?

Ивонна покачала головой:

– Не так, как ты думаешь. – Она метнулась в его объятия, и он почувствовал у себя на щеке ее слезы и услышал, как она бормочет ему в плечо: – Такая жуть, папа, он такие жуткие вещи говорил! Я правда подумала, что он со мной сейчас сделает что‑нибудь ужасное. Я знаю, у него есть нож. Если бы я не убежала…

Она затряслась в рыданиях. Чедвик постарался осмыслить ее слова, пытаясь удержать в узде отцовский гнев, и мягко освободился от ее рук. Ивонна опустилась на подушки и потерла глаза кулаками. Она вела себя как маленькая девочка. Чедвик достал из ящика туалетного столика коробочку с бумажными носовыми платками и протянул ей.

– Давай с самого начала, – попросил он. – И не спеша.

– Я была на фестивале в Бримли, пап. Я хочу это сразу сказать, перед тем как начну рассказывать. Прости, что наврала.

– Я это знал.

– Но, пап… Как?

– Назови это отцовским инстинктом. – Или полицейским инстинктом, подумал он. – Продолжай.

– Я там зависала со своими… Они бы тебе не понравились. Вот почему… вот почему я тебе не говорила. Но эти люди, они меня любят, пап. Нам нравится одна и та же музыка, у нас одни и те же идеи, всякие мысли насчет общества и прочего. Они особенные. С ними не скучно, не то что с ребятами из нашей школы. Они читают стихи, пишут и играют музыку.

– Студенты?

– Некоторые – да.

– Значит, они старше тебя?

– При чем тут возраст?

– Неважно. Давай дальше.

Ивонна, казалось, испытывала неуверенность, стоит, ли ей продолжать, и Чедвик понял, что ему надо свести свои вопросы и комментарии к абсолютному минимуму, если он надеется добиться от дочери правды.

– Все было отлично, просто отлично. А потом… – Она снова начала дрожать, но взяла себя в руки и продолжала: – Там есть один человек, его зовут Мак‑Гэррити. Он старше, чем другие, и ведет себя очень странно. Он меня всегда пугает.

– Как?

– У него такая жуткая кривая ухмылка, когда ее видишь, чувствуешь себя чем‑то вроде насекомого, и он вечно цитирует то Элиота, то Библию, то еще что‑нибудь. А иногда просто шагает туда‑сюда, постукивая ножом по ладони.

– Что за нож?

– Пружинный нож, черепаховая ручка.

– По какой ладони он им стучит: по правой или левой?

Ивонна нахмурилась, и Чедвик опять сказал себе, что ему лучше проявлять осторожность. Ничего, это подождет.

– Прости, – сказал он. – Неважно. Продолжай.

– Они говорят… Стив говорит, что Мак‑Гэррити чудноватый, потому что его лечили электрошоком. Говорят, когда‑то он был великий блюзмен, играл на губной гармонике, но после лечения он больше не может играть…

– Это он тебя обидел?

– Да.