– И Лантахарий…

– Он держался три дня. Три дня медленной пытки, когда мясо на твоих костях чернеет, а ногти со скрипом выворачиваются из пальцев. Три дня не прекращающегося кошмара в окружении воя ветров. Он мучился сильнее нас. В конце концов мы просто умирали от голода и мороза, а он… Он умирал от куда более мучительной пытки. Но на четвертый день он решился. Когда я дал ему свой нож, все пальцы на его руках превратились в куски бесчувственного багрового мяса, ему пришлось держать его обеими руками. И знаешь что? Эти руки не дрожали. Его сын заплакал, пытаясь нас разжалобить, но поздно. Альбы получили свою жертву. Сполна получили. До капли.

– И вы…

– Нет, вьюга не исчезла мгновенно. Снег не превратился в пух. Святой Христофор не послал нам путеводную звезду. Он сидел и смотрел на свои окровавленные руки, точно сам не понимал, что сделал. Лантахарий. Отважный человек, который умел быть толковым торгашом и преданным товарищем. Единственный человек на свете, который мог поручиться, что доподлинно знал выдержку Берхарда Однорукого.

Гримберт с трудом кивнул.

– Я понимаю. Все это время… Все эти дни ты боролся сам с собой. Страшная, должно быть, борьба. Вдвойне страшная.

– Нет, – голос Берхарда показался ему сухим, отстраненным. – Моя выдержка сильнее, чем тебе кажется, мессир. Я ждал не несколько дней, я ждал куда дольше.

– Что? Но…

– Он выронил нож, не в силах больше его сжимать. Тогда я встал и сказал: «Ты заплатил большую цену, Лантахарий. Но ты заплатил ее не Альбам, ты заплатил ее мне. За предательство, которое совершил восемь лет назад». Он уставился на меня, ничего не понимая. Пришлось открыть ему все. Зелье от оспы, которое мы с ним везли в Кольмар и которое было фальшивкой. Никто его не обманывал. Лантахарий сбыл его с огромной прибылью, выручив на этом самое малое двести флоринов золотом. Но не посчитал нужным ни делиться со мной, своим верным проводником, ни с кредиторами, которые остались ждать в Бра. Предпочел начать новую жизнь на новом месте. А что, недурной план. Он только не учел, что я вожу дружбу со многими торговцами в Кольмаре и многие же мне крепко обязаны. Я знал, что жижа в его склянках не была болотной водой. Знал и то, что он обманул меня на три золотые монеты.

– Ты позволил ему уйти, – тихо сказал Гримберт.

– Да, мессир. Позволил. Обрек себя на восемь лет беспокойства и голода, когда все заказчики сторонились Берхарда Однорукого. Когда считали, что он размяк и больше не годится в проводники. Я ждал восемь долгих лет и дождался. Конечно же, я не случайно встретил его в Арджентере. Все это было устроено. И не случайно был единственным проводником, согласившимся вести его в Альбы. С прочими-то я договорился, обещая одним серебро, а другим, упрямым, сталь. Не случайно надоумил его прихватить с собой ребенка.

– Черт… – пробормотал Гримберт. – Черт, черт, черт… У тебя воистину каменная выдержка, Берхард. Как у чертовой горгульи на монастырской стене.

– Дальше все было еще проще. Не так уж сложно вывести из строя двигатель самоходной повозки или устроить так, чтоб телега рухнула в пропасть. Так же, как несложно сломать генератор или поджечь шатер. Делая вид, будто ищу нужную дорогу, я нарочно завел остатки каравана в самую глухую часть Альб, где не было ни троп, ни ориентиров. Это не горы играли со мной, все это время я играл с Лантахарием. И я же, когда пришло время, вложил нож в его обмороженные руки. Вот и все.

Гримберт попытался согреть дыханием озябшие руки. Кажется, Старик уже начал уставать от собственной ярости – ветер снаружи все еще ревел, но сейчас в его рыке ощущалось что-то сродни разочарованию. Он уже не метал каменные валуны, заставляя их врезаться друг в друга, не терзал своими страшными лапами снег у них над головами.