* * *

Старик снаружи яростно грохнул по камню дребезжащим кулаком. Должно быть, какой-то особенно увесистый валун сорвался со своего места и полетел вниз, круша все на своем пути, превращая прочие булыжники в каменную пыль. «Черт побери, – подумал Гримберт, – такой валун легко мог бы снести доспех тяжелого класса, точно бомба из крупнокалиберного реактивного миномета. По сравнению с этим даже пушки лангобардов не казались таким уж грозным оружием».

– Я думал, Альбы покончат с нами за двадцать дней, – прожевав сухарь, Берхард удовлетворенно вздохнул, как полагается непритязательному едоку. – Но к исходу двадцать первого мы были еще живы. Я, Лантахарий, его мальчишка и человек восемь обслуги – возниц и охранников. Обмороженные, с обожженными лицами, полуослепшие, трясущиеся от усталости и голода, мы взглянули друг на друга и поняли, что эта ночь станет для нас последней. У нас больше не было шатров – ветра изорвали их в тряпки и унесли прочь, точно голодные коршуны. У нас не было топлива, все запасы давно были сожжены в печах. Ни радиостанции, ни припасов, ни навигационных приборов. Паршивое дело, а?

«Не паршивее, чем было в Арбории, – подумал Гримберт. – Перспектива замерзнуть насмерть кажется пугающей лишь для того, кому не предстоит заживо сгореть».

– Что было дальше? – только и спросил он.

Берхард негромко рыгнул.

– Мы закопались в снег, как смогли, чтобы укрыться от мороза и ветра, но знали, что это едва ли спасет нас, лишь продлит мучения. Уму непостижимо, но мы провели так пять дней. Деля один сухарь на всех и сжигая последние щепки топлива, которые давали больше света, чем тепла. Это были пять дней тишины. За это время мы ни единым словом промеж себя не перебросились, да и зачем? Мы все не впервые были в Альбах и знали, к чему идет. Лантахарию и его людям молчание давалось без труда, они берегли крохи тепла, для меня же молчание было пыткой. Точно горячий уголек во рту катался, и ни сглотнуть, ни выплюнуть… На шестой день я не выдержал.

– Что же ты ему рассказал?

– Правду, – неохотно обронил Берхард. – Что горы иногда играют с людьми. Нарочно обрушивают на них все мыслимые кары, забавляясь их мучениями. Старики рассказывают, такое иногда случается, чтоб Альбы прогневались на кого-то, и если прогневаются, то все, туши лампадку и ложись в снег. Есть только один способ умилостивить их. Слабый, ненадежный, но…

Берхард закашлялся и долго с преувеличенным старанием прочищал старую глотку.

– Ну! Какой способ?

– Кровь, – Берхард ответил так тихо, что бушующий снаружи Старик едва не сожрал его слова подчистую. – Старики говорят, нужна кровь. Мол, если Альбы разгневались на тебя и непременно решились сжить со свету, единственное, что сможет их задобрить, это та красная жидкость, что течет в наших венах.

Гримберт фыркнул.

– Вам было жаль поделиться с Альбами каплей крови? После того кровопускания, которое уже пережили?

– Больше всего им по вкусу кровь ребенка, мессир. И не капля. Гораздо больше.

– Ах, вот оно что…

Старик снаружи заревел, но уже не так яростно, как поначалу, гнев его явно пошел на убыль. Впрочем, его и сейчас было достаточно, чтобы обрушить самую высокую крепостную башню Турина. Гримберт опасливо провел рукой по холодному камню, проверяя ее прочность.

– И Лантахарий…

– Он держался три дня. Три дня медленной пытки, когда мясо на твоих костях чернеет, а ногти со скрипом выворачиваются из пальцев.