– Он… умер? Лантахарий?

Он услышал легкий хруст костей – должно быть, Берхард пожал плечами.

– Не знаю. Наверно. Я оставил его там, над телом своего сына. Мне казалось, ему о многом еще предстоит подумать, прежде чем Альбы сделают его своей частью. Я вернулся домой. По дороге я сделал немало тайников, пряча там еду и топливо, мне хватило их, чтобы добраться до Бра. Но с тех пор я никогда не водил караванов. Слишком хлопотно в моем возрасте, знаешь ли. С мелкими контрабандистами куда проще.

«Ублюдок, – подумал Гримберт. – Хладнокровный чертовски выдержанный ублюдок. С такими опаснее всего иметь дело, в каком бы качестве ни приходилось вовлекать их в свои планы». Он всегда избавлялся от таких. Задолго до того, как у них появлялся шанс сделаться опасными.

– Ты и меня так бросишь, если что? – спросил он, силясь усмехнуться. – В снегу, с одним лишь ножом?

Берхард закряхтел, переворачиваясь на другой бок.

– Обязательно оставлю, мессир. Если ты вдруг захочешь меня обмануть со сделкой. А ты хочешь меня обмануть?

– Нет, – Гримберт облизнул губы, и так схваченные тонкой коркой инея. – Сделка была честной. Ты получишь все, что причитается, когда доведешь меня до Бледного Пальца.

– И баронский герб?

– И баронский герб, Берхард.

– Вот и отлично. Раз совесть твоя чиста, значит, будешь крепко спать. Да и мне пора, пожалуй. Чуешь? Старик уже не ревет, но успокоится еще не скоро. Часа два-три у нас в запасе всяко есть. Ну, добрых снов, мессир.

* * *

Альбы не убили их, хотя для этого у них были тысячи возможностей. Может, их забавляли две настырные букашки, ползущие по бескрайнему пространству одна за другой, а может, Альбы были столь огромным существом, что утратили за много веков способность мыслить, дарованную всякому существу. Как бы то ни было, на восьмой день Берхард, разводя костер, произнес:

– Если нас не перехватит восточный шквал в низине, скоро минуем Сырое Поле.

– Что это значит? – устало спросил Гримберт.

Он так и не научился разбираться в здешних топонимах. Звучащие на отвратительном здешнем наречии, сплошь колючие и острые, как сами Альбы, они не задерживались в памяти, тем более что Гримберту зачастую было не с чем их ассоциировать, чтобы толком запомнить. Он помнил отвратительную ледяную крупу на Пушечном перевале – она и в самом деле била в лицо с такой силой, будто невидимые орудия палили по ним картечью. Он помнил омерзительные, отдающие тухлятиной, испарения Райской Долины – несмотря на обвязанный тряпьем рот, он наглотался их достаточно, чтобы весь следующий день мучиться судорогами и тошнотой. Он помнил коварные осыпи Красного Холма, которые дважды едва не свели его в могилу – спасибо клюке, которой он вовремя успевал зацепиться, и подоспевшему Берхарду.

Но большая часть здешних названий так и не обрела для него смысла. Точно люди, чьих лиц он никогда не видел, они скользили мимо него нескончаемой вереницей, не вызывая ни интереса, ни прочих чувств.

Скавярня или Каменная Часовня?

Лимфатическое Ущелье или Молодой Хрущ?

Чертячий Отрог или Хлоровый Ледник?

– Что это значит?

– Да ни черта не значит, мессир. Если к ночи на нас не напустится восточный шквал и не замедлит нам путь, завтрема выйдем к Бледному Пальцу.

Гримберт, дышавший в скрюченные от холода пальцы, был столь выжат, что ощутил лишь бледную тень радости. Альбы высосали из него куда больше сил, чем он думал.

Завтра. Еще один день в проклятых горах.