Завтра. Еще один день в проклятых горах.

– Отлично, господин барон. Вы заслужили свою плату.

Берхард сухо усмехнулся.

– Я заслужил ее по меньшей мере трижды. Знаешь, мне стоило немалого труда сохранить твою жизнь все эти дни. Не будь меня, Альбы проглотили бы тебя, даже не заметив.

– Я все еще держусь на ногах, как видишь.

– Пока еще держишься, – безразлично заметил Берхард. – Но я вижу, что сил в тебе почти не осталось. Всего восемь дней, а ты уже похож на тень от прошлого воскресенья, а отощал так, что даже снег почти не проминаешь. Может, ты и дойдешь до Бледного Пальца, да только издохнешь там, смекаешь? Обратного пути тебе нипочем не выдержать.

Гримберт стиснул зубы, отчего те хрустнули, словно вмороженные в челюсть ледышки, готовые расколоться пополам.

Та сила, которая вела его сквозь Альбы к Бледному Пальцу, была силой ненависти. И он не опустошил баки, напротив, ее запасы лишь росли изо дня в день. В какой-то момент ему даже показалось, что он может вечно идти так, окруженный глухой темнотой, не замечая ни голода, ни лютого мороза, ни бритвенно-острых камней под ногами. Ведомый этой силой, точно рыцарский доспех, черпающий энергию в обжигающем жаре атомного распада.

Гримберт придвинулся к костру, чтоб шипящее пламя выгнало из скрюченных пальцев холод. «Дайте мне встать на ноги, – подумал он, с удовольствием ощущая, как теплота огня распространяется по онемевшим рукам. – И я покажу вам, сколько боли может вместить человеческое тело. Когда вы попадете мне в руки, то позавидуете святым великомученикам!»

На память вновь пришла молитва из семи слов, помогавшая ему идти сквозь снежный буран наперекор хлещущим плетям ветра. Терпеть голод, жажду и смертельную, за пределами человеческих сил, усталость.

Семь слов. Семь имен.

Он помнил эти имена, засыпая, сквозь дрожь стиснутого холодом тела. Он помнил их, судорожно просыпаясь от грохота близкой лавины. Неустанно повторял, сбивая в кровь ноги острыми гранями валунов. Бормотал шепотом в краткие минуты отдыха, мучаясь от боли в воспаленном рубце. Даже когда Старик, рыча от ярости, сшибал над его головой валуны, он повторял их – снова, снова и снова, пока они не превратились в подобие сложного и бессмысленного заклинания.

Алафрид.

Лаубер.

Гунтерих.

Клеф.

Леодегарий.

Теодорик.

Герард.

Ему не потребуется много времени для того, чтоб сформулировать обвинение, когда начнется суд. Потому что суд он будет проводить не так, как заведено традициями. Не будет ни чопорных судей в париках, ни защитников и писарей, не будет глазеющих зевак и глашатаев. Зато будет обвинитель, он же судья, палач и единственный зритель.

Часть пятая

Семь человек, семь имен, жгущих его изнутри, точно святая вода одержимого бесами.

Семь раскаленных гвоздей, пригвоздивших его к кресту.

Семь смертных грехов, каждый из которых обрел свое собственное лицо.

Он перебирал эти имена, осторожно и терпеливо, точно четки. Подолгу останавливаясь на каждом имени, вспоминая, как оно звучит, и пробуя на вкус, точно хорошее вино.

Алафрид. Первое имя, открывающее его список.

Алафрид, герцог де Гиеннь, императорский сенешаль. Теперь уже не было сомнений, он с самого начала был частью этой истории. Спусковым механизмом, запустившим поток необратимых событий. Человек, которого отец считал своим преданным другом и боевым товарищем, а сам Гримберт – мудрым наставником и большим знатоком человеческих душ. Теперь уже ясно, все, что прежде составляло Алафрида, давно выгнило до последней клетки эпителия, оставив на его месте лишь сложную человекоподобную машину, чья нервная система давно срослась и сплавилась с огромной нервной системой империи.