– Не думал, что «альбийские гончие» боятся рыцарей, – пробормотал Гримберт и, сообразив, что сказал, едва не прикусил кончик заиндевевшего языка.

Может, местные проводники не очень радели за защиту своей чести – за отсутствием того, что следовало защищать, – однако иберийские альмогавары в этом отношении, как он помнил, спуску не давали ни Господу Богу, ни дьяволу. Альбы, пожалуй, за столько лет охладили характер Берхарда, но едва ли настолько, чтоб он стерпел подобное оскорбление, да еще и от беспомощного калеки.

Однако Берхард не озлился.

– Я боюсь многих вещей на свете, мессир. Боюсь попасть под горную лавину или под гнев Старика. Нырнуть в Чертову Купель, полную кислоты, или угодить в лапы к проклятым химерам. Но рыцари… Когда я вижу рыцаря, я не боюсь, я закапываюсь лицом в землю прямо на том месте, где стоял, вспоминая, как далеко лежат запасные портки, и читаю все молитвы, что могу вспомнить.

– Но ведь…

– Я видел вашу братию в деле, мессир. Всего один раз, но этого хватило мне до конца жизни.

– Когда? Где?

– При Равелло, много лет тому назад, – Берхард издал колючий кашляющий смешок. – Когда орда Паука принесла маркграфу Лотару и его мятежным баронам милость императора. Храни меня Господь от такой милости… Да уж, после того дня мне навек расхотелось иметь дело с рыцарями. Тот, которого я встретил под Бледным Пальцем, был не очень велик, я видал и тех, что были куда больше, но пушки его смотрели точнехонько на меня. Я-то еще по старой жизни помню, что это такое, мессир. Один выстрел – и полетит по свету одна зола от Берхарда Однорукого. А то и огнеметом полоснет, тоже не лучше. Насмотрелся я на вашего брата в бою, когда мы под Ревелло, ох уж насмотрелся…

Гримберт улыбнулся, представив себе испуганного Берхарда, вжавшегося в снег и с обмоченными штанами. Картина выходила забавная, он пожалел, что не в силах увидеть ее собственными глазами. Это было бы славной компенсацией за многие пережитые им в Альбах унижения.

– Значит, подумал, будто кто-то им управляет?

– А как же не подумать? На ногах стоит, орудия подняты, люки задраены… Мне даже со страху показалось, будто головой поводит, цель ищет. Голова у него здоровая, ну чисто ведро. И куда смотрит – не понять.

– Был бы он жив, испепелил бы тебя вместе со снегом. Активные радары, тепловизоры, датчики вибраций, зонды…

– Мне ваши рыцарские словечки до одного места, – проворчал Берхард. – А вот шкура моя дорога, как память о маменьке. Целый час я тогда в снегу пролежал, даже шелохнуться боялся. А ну как встану, а он пушкой – бум! Зря будут ребята из Бра ждать старика Берхарда в трактире, вон, угольки от него одни остались…

«Если «ребята» из Бра о чем-то и пожалеют, – подумал Гримберт, – то только лишь о том, что не успели снять с него, еще живого, сапоги. Про «альбийских гончих» много чего болтали, как путного, так и не очень, но за своих собратьев они грудью не вставали и преданностью своему цеху не славились. У этого народца не было чести, которую стоило бы защищать».

– А потом ты заметил, что он не двигается.

– Так и было. Поднялся на дрожащих ногах – молчит. Сделал шаг – молчит. Тут-то я и понял, что этому стальному болвану я особой нужности не представляю. Осмелел я немного, ну и подошел поближе. Не сразу, понятно…

– Насколько он велик?

Берхард помедлил, подыскивая в своем богатом справочнике исчислений нужные величины.

– Видали и побольше, пожалуй. Это от неожиданности он большим, как каланча, кажется, а ежли вблизи посмотреть… Ну, как мельница супротив собора.