|
- Ты мной гордишься? - воскликнул Морис. - Право, не стоит! Вот уж месяц мы трусливо удираем. - Чего там! - как всегда, рассудительно сказал Жан. - Не мы одни. Мы только выполняем приказы. Но Морис закричал еще неистовей: - Вот именно! С меня довольно!.. Ведь остается только плакать кровавыми слезами: постоянные поражения, тупые начальники, солдаты, которых нелепо ведут, как стадо, на убой!.. Теперь мы зашли в тупик. Вы видите сами, что пруссаки подходят отовсюду, они нас раздавят, наша армия погибла... Нет, нет! Я остаюсь здесь! Лучше пусть меня расстреляют как дезертира. Жан, можешь идти без меня! Нет, я туда больше не пойду, я остаюсь здесь! Он снова зарыдал и уронил голову на подушку. С ним случился непреодолимый нервный припадок, один из тех приступов, которым Морис был так часто подвержен, когда он внезапно впадал в отчаяние, презирал весь мир и самого себя. Сестра хорошо это знала и оставалась спокойной. - Было бы очень дурно, милый Морис, если бы ты покинул свей пост в минуту опасности! Он рванулся и сел на кровать. - Так дай мне винтовку, я покончу с собой. Это лучше всего! Он протянул руку, указывая на неподвижного, молчаливого Вейса, и сказал: - Вот он рассуждал здраво. Да, один он все предвидел... Помнишь, Жан, что он говорил под Мюльгаузеном месяц тому назад? - Да, правда, - подтвердил Жан, - господин Вейс сказал, что нас разобьют. Им вспомнилась тревожная ночь, тоскливое ожидание, поражение под Фрешвиллером, уже мелькавшее в мрачном небе, когда Вейс высказывал свои опасения: Германия подготовилась к войне, она нашла лучших военачальников, лучше вооружена, охвачена порывом патриотизма, а Франция напугана, застигнута врасплох, ввергнута в хаос, отстала, развращена, у нее нет ни полководцев, ни солдат, ни вооружения. И страшное предсказание сбылось. Вейс поднял трепещущие руки. Его лицо, похожее на морду доброго пса, выражало глубокую скорбь. - Эх, я отнюдь не торжествую, что оказался прав, - пробормотал он. - Я только простой человек, но ведь все так ясно, когда знаешь, в чем дело!.. Даже если нас поколотили, можно все-таки перебить немало этих проклятых пруссаков. Вот в чем утешение; думаю, что мы здесь погибнем, но пусть погибнут и пруссаки, побольше пруссаков, столько, чтобы покрыть ими всю эту землю! Он встал и показал на маасскую долину. Его большие близорукие глаза, помешавшие ему служить в армии, засверкали: - Черт возьми! Будь моя воля, я пошел бы воевать!.. Не знаю, оттого ли, что они сейчас хозяйничают в моих краях, в Эльзасе, где казаки в свое время натворили столько бед, но как подумаю о пруссаках, представлю их себе у нас, в наших домах, - меня охватывает бешеное желание перерезать десяток. |
