— Незбет?

— А ты уверен, что он не из таких?

Я фыркнул.

— С такими врагами как Незбет, я бы прожил вечность.

— Я слышала, что говорили те трое. Ты сделал его борджуни. Почему?

— Почему я сделал его борджуни? Или просто почему я это сделал?

— И то, и другое.

— Я его борджуни не делал. Это был его выбор. И он сам его сделал, отказавшись от своей чести, как указывает кодекс, — я вытащил полоску кумфы застрявшую между зубов. — Ты понимаешь, что такое кодекс и что такое честь.

— Да.

— Когда обученный шодо танцор меча сознательно отказывается от чести ради выигрыша танца или убийства, все отворачиваются от него. Он сам себя изгоняет из круга, — я пожал плечами. — После этого он не обязан становиться борджуни, но я не знаю ни одного танцора меча, который бы согласился растить коз или выцарапывать урожай из Южной пустыни.

— Есть и другие занятия.

— Да. Можно охранять караваны. Но караванщики предпочитают нанимать настоящих танцоров, а не обесчещенного человека. Они не могут быть уверены в его преданности — он ведь может завести их в ловушку, — я покачал головой. — Нет больше, истиннее свободы, чем быть танцором меча. И нет большего бесчестия, чем нарушить кодекс. Этот проступок будет преследовать человека всю жизнь, каждый день издеваясь над ним, пока все мысли этого человека не повернутся к борджуни, потому что только им все равно. Чтобы стать одним из них, достаточно уметь быстро и легко убивать.

— И ты сделал таким Незбета.

— Незбет молод. Он мог бы снова пойти к шодо и попросить о переучебе, начать все сначала. Но если у него есть голова на плечах, он вернется туда, откуда пришел и забудет о круге. Танцы — не его дело.

— Поэтому ты и сломал ему запястье?

— Нет. Хотя может быть. Если честно, я сделал это потому что знал, что другого шанса проучить его у меня может не быть. Еще одна попытка, и у него могло получиться.

— Нет, — отрезала Дел.

Я улыбнулся.

— Зря ты так думаешь.

— Из всех, кого я видела, ты лучший.

— Не считая Аббу?

Тишина.

— Ну? — настаивал я.

— Аббу… прекрасно танцует.

— Умир говорит, что он лучший.

Дел перекатилась набок.

— Ты слушаешь человека, который крадет женщин?

— Мораль мужчины — или ее отсутствие — не мешает верно судить о танце мечей.

Дел прошипела что-то на Высокогорном.

— Конечно он не видел, как я танцую. Он только слышал обо мне, — я помолчал. — Я так думаю.

— Тщеславие, — пробормотала она. — Тщеславие и гордость.

Усталость постепенно брала верх. Я чувствовал, что больше не могу продолжать разговор, оставалось только осторожно повернуться набок. Я лег к ней спиной и закрыл глаза.

— У тебя их тоже предостаточно, — пробурчал я.

Ответа не последовало.

Я медленно поплыл, приближаясь к краю.

Дел осторожно коснулась пальцем моей спины и мягко провела по позвоночнику.

— Ты реальный, — тихо сказала она. — Разве я не доказательство этому?

— Ты? — сонно удивился я.

— Я не африт. Если бы ты не был реальным, смог бы ты делить постель с кем-то кроме африта?

Я улыбнулся в темноту.

— А откуда я знаю, что ты не африт? С твоих слов? Нет, баска, это не доказательство.